Когда говорят об Иране, очень быстро начинается обычный балаган. Одни немедленно объясняют, что это «ось зла». Другие — что это «последний оплот сопротивления». И те, и другие, как водится, немного спешат.
Я в Иране бывал. Это хороший, теплый, очень живой народ. Народ с памятью, достоинством и очень длинной историей. И да, в большинстве своем они действительно не испытывают большой любви к Америке. И, честно говоря, не так уж трудно понять почему. Потому что когда к тебе много десятилетий подряд подходят в логике дворового подростка-уголовника — «у тебя есть что-то ценное, значит ты виноват уже этим» — любовь как-то не расцветает. Особенно если у тебя нефть. Особенно если ты не слабый настолько, чтобы сразу лечь лапками кверху, но и не сильный настолько, чтобы тебя оставили в покое.
С точки зрения расстановщика, здесь вообще полезно начать не с политики, а с систем. А системы — штука очень честная и очень не сентиментальная. У системы есть только одна настоящая задача: выжить. Не сделать всех счастливыми. Не быть доброй. Не быть справедливой. А выжить.
И государство в этом смысле ничем не лучше семьи, корпорации, партии или мафии. Если система решила, что ей угрожают, она начинает стягивать внутрь себя лояльность, страх, жертвы, дисциплину и ненависть к внешнему врагу. Иногда — очень красиво упакованные. Иногда — без упаковки.
Поэтому первый тезис: когда большую страну начинают бомбить и душить снаружи, это далеко не всегда ослабляет режим. Очень часто это режим укрепляет. Потому что у системы появляется прекрасный аргумент: «Потом разберемся, кто прав, кто виноват. Сейчас сначала выживем». И огромное количество людей, даже недовольных властью, в этот момент инстинктивно встают ближе к своей системе. Не потому, что они внезапно полюбили начальство. А потому, что чужой сапог на горле очень быстро лечит внутренние идеологические разногласия.
Один из самых мощных законов Хеллингера — принадлежность. Все, что вошло в систему, уже не может быть просто выброшено. Это касается и людей, и событий. Отсюда следует неприятная вещь, которую очень не любят идеологи по обе стороны фронта: агрессор становится частью системы жертвы, а жертва — частью системы агрессора. Если страна десятилетиями живет под санкциями, под угрозами и под разговорами о том, что ее надо «поставить на место», это уже входит в ткань системы. Это уже не внешний фон. Это уже часть внутренней психики государства. И дальше страна начинает жить не только собой, но и своим врагом. Он поселяется у нее внутри. Так, собственно, и рождаются очень жесткие режимы. Не всегда, конечно. Но очень часто. Я сейчас не оправдываю жесткость иранского режима. Она там есть. Это факт. Но вообще полезно отличать объяснение от оправдания.
Если на систему долго давить извне, она почти неизбежно усиливает внутри себя фигуры контроля, наказания, чистоты, идеологической верности и подозрения. И дальше уже любой внутренний спор начинает трактоваться как работа на врага. Это очень древняя системная логика. Осажденная крепость не любит дискуссий. Поэтому америкаская идея на то, что внешняя бомбардировка магическим образом "освободит" Иран (читай "отдаст нефть Америке"), на мой взгляд, довольно наивна.
