Клочок бумаги жег руки. Полина перечитала написанное и почувствовала, как земля уходит из-под ног: ее родная сестра, та самая Катя, которую она выходила после родов, написала донос на человека, который был для Полины дороже всех на свете.
Июнь в Покровском стоял жаркий, сухой. Бабы гадали, будет ли дождь, мужики хмурились — хлеба начинали сохнуть, а тучи обходили стороной, будто само небо отвернулось от деревни. По вечерам над селом висела тяжелая духота, и люди выходили на завалинки, дышали, слушали, как где-то далеко погромыхивает, но гроза так и не приходила.
В сельсовете работы прибавилось. Из района приходили одна бумага за другой: списки, сводки, разнарядки. Катя сидела за своим столом с утра до ночи, домой являлась затемно, падала на лежанку и засыпала мертвым сном. С Петькой она по-прежнему почти не возилась — мальчик давно привык к теткиным рукам, к Полининой груди (молока у Полины после Дуни еще оставалось, и она потихоньку прикармливала племянника), к тому, что мать — это та, которая приходит и уходит, пахнет казенными бумагами и махоркой.
— Ты бы хоть дитя приласкала, — как-то не выдержала Полина. — Он же твой, Катя. Не чужой.
Катя, переодевавшаяся после работы, дернула плечом:
— Он сыт, обут, одет. Чего еще? Ласка ему сейчас ни к чему. Вырастет — поймет.
— Что поймет? — Полина подошла ближе, заглянула в глаза сестре. — Что мать его бросила? Что ты, Катя? Одумайся.
Катя резко обернулась:
— Не лезь, Поль! Не твое дело, как я с сыном обхожусь. Ты моя сестра, а не указ.
Она вышла, хлопнув дверью. Дуня, сидевшая в углу с куклой, подняла испуганные глаза:
— Мам, тетя Катя злая?
— Нет, доченька. — Полина вздохнула, подошла к зыбке, поправила одеяльце. — Тетя Катя устала. Работа у нее тяжелая.
Она и сама не знала, что это за работа. Катя не рассказывала, а спрашивать Полина боялась. Слишком много странного стало твориться в селе.
Вчера, например, приехали двое из района — в кожаных тужурках, с маузерами на поясах. Ходили по дворам, стучали, спрашивали, кто против колхоза, кто с попом знается, кто хлеб прячет. У Спиридоновых забрали последнюю корову — сказали, что она у них лишняя, а лишнее — общее. Спиридониха выла на всю улицу, а мужики стояли молча, курили, отводили глаза. Полина видела это из окна, и сердце у нее сжималось.
А вчера вечером прибежал Григорий. Лицо белое, губы трясутся.
— Полина, — сказал он с порога, — они к Нюрке моей приставали. Спрашивали, куда отец ходит, с кем знается, что говорит. Ребенок малый, испугался, не знает, что отвечать. Хорошо, Федька выскочил, заслонил, сказал, что отца дома нет. А если б Нюрка ляпнула что не то?
Полина ахнула, прижала руки к груди:
— Господи, Григорий Иваныч... Да за что ж?
— За то, что я в колхоз не пошел, — Григорий опустился на лавку, закрыл лицо руками. — Они меня в кулаки метят, Полина. А я не кулак. Я работящий мужик, всю жизнь спину гну. Но они говорят — раз не идешь, значит, против. Значит, враг.
Полина села рядом, хотела положить руку ему на плечо, но не решилась. Только спросила тихо:
— Что ж делать будешь?
Григорий поднял голову, посмотрел на нее. В глазах у него была такая тоска, что у Полины сердце оборвалось.
— Не знаю, — сказал он. — Хоть в петлю лезь. Детей жалко. Федька вон, парень растет, ему жить надо. А Нюрка махонькая, без матери. Если меня заберут — пропадут.
Полина молчала. Что она могла сказать? Чем помочь? Она — баба, одна, с двумя детьми на руках. Соседи, конечно, добрые, но кто ж возьмет на себя чужих сирот в такое время?
— Ты это... — начала она и осеклась. — Ты, Григорий Иваныч, поосторожней. Людей бойся. Нынче каждый может...
Она не договорила, но Григорий понял. Кивнул, поднялся, пошел к двери. У порога обернулся:
— Полина, а ты... если что, за детьми моими пригляди? Ты баба добрая, я знаю. Не дай пропасть.
Полина кивнула, проглотив комок в горле. Григорий ушел, а она стояла посреди избы и смотрела на икону в углу. Лампадка теплилась, освещая лик Богородицы.
— Матерь Божья, — прошептала Полина, — сохрани и помилуй. Не дай погибнуть душам невинным.
В тот же вечер она заметила кое-что странное. Катя пришла домой позже обычного, но не легла спать, а села к столу, развернула какие-то бумаги, начала писать. Полина притворилась спящей, но сквозь ресницы видела, как сестра склонилась над листами, как быстро бегает перо, как она то и дело оглядывается на дверь, будто боится, что кто-то войдет.
Утром, когда Катя ушла на работу, Полина подошла к столу. Среди бумаг валялся клочок — видно, черновик, который Катя не заметила. Полина взяла его, прочитала, и кровь отхлынула от лица.
Там было написано:
«Григорий Иванович Крупнов, 1888 года рождения, уроженец села Покровское. Имеет надел земли 1,2 десятины, двух лошадей, корову, овец. В колхоз не вступает, ведет единоличное хозяйство. Посещает церковь, знаком с попом отцом Николаем. В разговорах с соседями высказывал недовольство советской властью. Жена умерла, воспитывает двоих детей. Может быть полезен как информатор? Либо подлежит раскулачиванию...»
Дальше шли какие-то пометки, но Полина не могла читать. Руки тряслись, буквы плыли перед глазами. Катя... Ее сестра... Писала донос на Григория. На человека, который никому зла не сделал. На человека, который...
Полина скомкала бумажку, сунула в карман фартука. Сердце колотилось где-то в горле. Что делать? Спросить Катю? Устроить скандал? Но тогда Катя поймет, что она рылась в ее вещах. А если она напишет еще? Если уже написала?
Петька заплакал в зыбке. Полина подошла, взяла его на руки, прижала к себе. Мальчик уткнулся носом в ее плечо, засопел. Теплый, живой комочек. Сын той самой Кати, которая сейчас, может быть, решает судьбу невинного человека.
— Господи, — прошептала Полина, — за что нам такое испытание?
Она прождала весь день. Когда Катя вернулась, Полина встретила ее у порога. Смотрела в глаза, пыталась прочитать, что там — совесть или пустота.
— Ты чего так смотришь? — Катя усмехнулась, скинула платок. — Уставилась, как на икону.
— Катя, — Полина говорила тихо, но твердо, — ты про Григория что-нибудь в сельсовете слышала?
Катя замерла на мгновение, но тут же взяла себя в руки:
— А что про него слышать? Мужик как мужик. Не хочет в колхоз — его дело. Только сам знаешь, что за это бывает.
— А ты... ты ему помочь можешь? — Полина подошла ближе. — Ты ж там своя теперь. Скажи, что он хороший, что работящий...
Катя расхохоталась — зло, неестественно:
— Своя? Я там никто, Поль. Бумажная крыса. Меня завтра вышвырнут — и никто не вспомнит. А помогать... — Она осеклась, посмотрела на сестру с подозрением. — Ты чего это за него так просишь? Али присушил он тебя, вдовец-то?
Полина покраснела, но глаз не отвела:
— Не твое дело. Человек он хороший. Дети у него сироты. Не дай погибнуть.
Катя долго смотрела на сестру. Потом отвернулась, пошла к своей лежанке, бросила через плечо:
— Не в моей власти, Поль. Не я решаю. Что сверху скажут — то и будет.
Она легла, укрылась с головой. Полина стояла посреди избы, и в руке у нее жег карман тот самый клочок бумаги. Она вынула его, разгладила, прочитала еще раз. Потом подошла к печи, сунула в топку. Бумага вспыхнула, скрутилась, превратилась в пепел.
Но пепел не смывал правду. Катя писала донос. Катя стала чужой.
Ночью Полина не спала. Ворочалась, думала. Вспоминала Григория, его глаза, его просьбу. Вспоминала своих родителей, которые учили их с Катей жить по совести. Вспоминала, как они росли, как делили последний кусок хлеба, как Катя была веселой, доброй, отзывчивой. Куда это все делось? Где та Катя, которая плакала над щенком, найденным в канаве? Где та Катя, которая отдала ей, Полине, свои бусы перед свадьбой?
Нет той Кати. Есть другая. Холодная, расчетливая, готовая на все ради куска хлеба и теплого места.
Под утро Полина приняла решение. Она встала, оделась, разбудила Дуню:
— Дочка, я к Григорию Иванычу схожу. Ты с Петькой посиди. Если тетя Катя проснется — скажи, что я скоро.
Дуня кивнула заспанная. Полина выскользнула за дверь.
У Григория еще спали. Полина постучала в окно. Вышел Федька, парень лет десяти, серьезный, с отцовскими глазами.
— Тятька спит еще, — сказал он. — А вы чего?
— Разбуди, Федя. Дело важное.
Григорий вышел через минуту, на ходу застегивая рубаху. Увидел Полину, встревожился:
— Случилось что?
Полина оглянулась — не видит ли кто, понизила голос:
— Григорий Иваныч, ты это... будь осторожен. Про тебя... спрашивают. Плохие люди. Могут наговорить.
Григорий побледнел:
— Кто спрашивает?
— Не могу сказать. — Полина отвела глаза. — Но ты знай: враги у тебя есть. И не чужие.
Григорий смотрел на нее, и в глазах его было понимание. Он догадался. Кто в сельсовете сидит? Кто бумаги пишет? Кто сестра Полине?
— Спасибо, — сказал он тихо. — Век не забуду.
— Ты детей береги, — Полина уже повернулась уходить, но остановилась. — И себя. Если что — я помогу. Чем смогу.
Она пошла обратно, а Григорий смотрел ей вслед и думал о том, какая же это баба — добрая, смелая, верная. И о том, что если бы не времена такие... если бы не...
В этот же день в Покровское приехали уполномоченные из района. Сразу в сельсовет, закрылись с Мироновым. А через час по селу поползли слухи: будут высылать. Кулаков и подкулачников. Семьями. Вместе с детьми.
Полина услышала это от соседки, тети Матрены, которая прибежала запыхавшаяся:
— Поленька, беда! Спиридоновых уже забрали! Спиридониху с детьми в подводу, и повезли на станцию. А мужика — отдельно. Говорят, в тюрьму. Имущество — всё описали!
Полина прижала руки к груди. Петька заплакал на руках. Дуня прижалась к матери.
— А Григорий? — спросила Полина шепотом. — Про Григория не слышно?
— Пока нет, — тетя Матрена оглянулась, понизила голос. — Но говорят, список у них есть. Фамилии. Кого сегодня, кого завтра.
Она ушла. Полина стояла как вкопанная. В списке... Григорий в списке? Том, что Катя составляла?
Вечером Катя вернулась поздно. Была возбуждена, глаза блестели. Полина встретила ее молча. Катя прошла к столу, достала бумаги, углубилась в них.
— Сегодня Спиридоновых забрали, — сказала Полина. Голос ее дрожал.
— Знаю, — Катя не подняла головы. — По делу и забрали. Кулачье.
— Какие же они кулаки? — Полина повысила голос. — У них земли — две десятины, лошадь одна, корова. Они такие же, как мы!
Катя подняла глаза, холодные, чужие:
— А ты откуда знаешь? Ты у них в амбарах была? Может, они хлеб прятали? Может, против власти агитировали? Сверху виднее.
— Сверху, — Полина покачала головой. — Ты про сверху говоришь, а сама... сама...
Она осеклась. Не могла сказать. Не могла обвинить родную сестру в том, что та стала палачом.
Катя встала, подошла к ней вплотную:
— Что — сама? Договаривай, Поль. Сама что?
Полина молчала. В избе повисла тишина, только Петька посапывал да мухи бились о стекло.
— То-то, — Катя усмехнулась, отошла, села на лавку. — Ты, Поль, в своей избе сиди и не высовывайся. А что там наверху решают — не твоего ума дело.
Она легла, отвернулась к стене. Полина стояла посреди комнаты и чувствовала, как рушится последняя стена между ними. Та стена, которая еще держалась на памяти о детстве, на крови, на родстве. Рушилась, рассыпалась в прах.
Ночью Полина опять не спала. Слушала, как ветер шумит за окном, как скребется мышь под полом. Думала о Григории, о его детях, о том, что завтра может прийти беда. И о том, что беда эта придет из рук ее родной сестры.
А утром, чуть свет, в окно постучали. Полина вскочила, накинула платок, вышла на крыльцо. На дворе стоял Федька, бледный, с трясущимися губами.
— Тетя Полина, — выдохнул он, — батьку забрали. Ночью приехали, забрали. Сказали — враг народа. Нюрка плачет, не знаю, что делать.
Полина схватилась за сердце. В глазах потемнело.
— Где он? — спросила она, когда смогла говорить. — Куда повезли?
— Не знаю. В сельсовет, наверное. А потом... — Федька всхлипнул, но сдержался, вытер нос рукавом. — Тетя Полина, вы обещали. Вы говорили, что поможете, если что.
Полина обняла парня, прижала к себе. Смотрела поверх его головы на избу, где спала Катя. Та, кто это сделала. Та, кто предала.
— Помогу, Федя, — сказала она твердо. — Иди домой, сиди с Нюркой, никуда не уходите. Я скоро приду.
Федька убежал. Полина постояла на крыльце, глядя на занимающийся рассвет. Потом перекрестилась и пошла в избу. Будить сестру.
***
Полина вошла в избу и остановилась у порога. Катя уже не спала — сидела на лавке, одетая, причесанная, будто и не ложилась вовсе. Перед ней на столе лежали какие-то бумаги, и она быстро, но аккуратно складывала их в стопку.
— Слышала? — спросила Полина, и голос ее прозвучал глухо, будто из бочки.
Катя подняла глаза. В них не было ни тени раскаяния, ни испуга. Только холодное любопытство:
— О чем?
— Григория забрали. Ночью. — Полина сделала шаг вперед. — Ты знала?
Катя помолчала, потом медленно кивнула:
— Знала.
— И молчала? — Полина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты сидела здесь, под одной крышей со мной, и молчала, что соседа, человека доброго, невинного, заберут как вора?
Катя встала, одернула юбку. Встала напротив сестры — ниже ростом, тоньше, но с таким железом внутри, что Полина вдруг почувствовала себя слабой.
— Невинного, говоришь? — Катя усмехнулась. — А ты откуда знаешь? Ты в его душе была? Может, он по ночам молился за царя? Может, он попов укрывал? Может, он против колхоза агитировал?
— Он детей растил! — выкрикнула Полина. — Один, без бабы, двоих поднимал! У него и времени не было ни на какую агитацию!
— Ага, — Катя прищурилась. — Без бабы. А к тебе он зачем шастал? Крыльцо чинить? По ночам сидеть?
Полина попятилась, будто получила пощечину:
— Ты что несешь, Катя? Он помогал мне, как сосед. Как человек...
— Как мужик, — перебила Катя. — Я видела, как он на тебя смотрит. И ты на него — тоже. Думаешь, я слепая?
— Даже если так, — Полина гордо подняла голову, — какое твое дело? Я вдова, он вдовец. Мы не чужие люди. И если бы не ты... если бы не твои бумажки...
Она осеклась, но было поздно. Катя побледнела, шагнула вперед:
— Мои бумажки? Ты про что, Поль?
Полина молчала. Слишком поздно она поняла, что проговорилась. Катя смотрела на нее в упор, и в глазах ее загорелся нехороший огонь.
— Ты рылась в моих вещах? — спросила она тихо, страшно. — Ты, сестра родная, в моих бумагах копалась?
— Я не копалась. — Полина отступила к стене. — Клочок на столе валялся. Я прочитала нечаянно.
— И что ты там прочитала? — Катя приближалась медленно, как кошка к мыши. — Что ты поняла, деревенщина неграмотная?
— Я поняла, что ты донос написала. — Полина выпрямилась, смотрела сестре в глаза. — На Григория. На человека, который тебе ничего плохого не сделал. На отца двоих детей.
Катя остановилась. Секунду они смотрели друг на друга, и в этой секунде было всё: детство, когда они спали на одной подушке, юность, когда делили тайны, и сейчас — пропасть, которая разверзлась между ними.
— А ты думаешь, — Катя заговорила тихо, но каждое слово падало, как камень, — что я ради себя это делаю? Что мне сладко чужие судьбы решать? Я, Поль, выживаю. Я и Петька. Мы с голоду не померли только потому, что я в сельсовете спины не разгибаю. А если я не буду делать то, что велят, — меня вышвырнут. И куда я пойду? К тебе? А ты чем кормить нас будешь? Своей картошкой? Так ее и у тебя отберут, когда колхоз сделают.
— Не отберут, — прошептала Полина. — Я не отдам.
— Отдадут, — Катя усмехнулась горько. — Еще как отдадут. Все отдадут: и корову, и курей, и избу, если захотят. А меня спросят — что ты делала, Катерина, для советской власти? А я скажу — списки составляла. Правильные списки. Врагов вычисляла. И тогда меня не тронут. И Петьку не тронут.
Полина слушала и не верила своим ушам. Сестра говорила страшные вещи таким обыденным тоном, будто обсуждала, что варить на обед.
— А Григорий? — спросила Полина. — Его дети? Они тоже враги? Нюрка восьмилетняя — враг? Федька, который отцу помогает, — враг?
Катя отвернулась, подошла к окну:
— Григорий сам виноват. Не хотел в колхоз — получил. А дети... дети переживут. Не пропадут.
— Ты... — Полина задыхалась, слова застревали в горле. — Ты как можешь? Ты мать! У тебя сын! Как ты можешь так про детей говорить?
Катя резко обернулась, глаза сверкнули:
— А что ты про материнство знаешь? Ты со своим Степаном в счастье жила, дитя в любви растила. А я одна, в городе, без мужа, без кола без двора, это дитя выносила, вырожала, выкормила как смогла. Я через такое прошла, что тебе и не снилось. И теперь я имею право жить. По-человечески жить. Поняла?
Она схватила со стола бумаги, сунула в сумку, накинула платок. У двери обернулась:
— Ты, Поль, в своем праведном гневе не лезь, куда не просят. Григория уже не вернешь. А себе жизнь не сломай. И детям своим. Я тебя предупредила.
Дверь хлопнула. Полина осталась одна посреди избы. Петька заплакал в зыбке — проснулся от крика. Дуня вылезла из-за печки, где пряталась весь разговор, подбежала к матери, обхватила за ноги:
— Мамочка, не плачь. Мамочка, я с тобой.
Полина присела, обняла дочку, прижала к себе. Плакать не могла — внутри все пересохло, спеклось от горя и обиды.
— Ничего, доченька, — прошептала она. — Ничего. Мы справимся.
Но внутри билась одна мысль: как жить дальше с этой правдой? Как смотреть на людей? Как смотреть в глаза Федьке и Нюрке, которым она обещала помочь?
Петька плакал навзрыд. Полина поднялась, взяла его на руки, прижала к груди. Мальчик сразу затих, прильнул, засопел. Теплый, беззащитный комочек. Сын сестры-предательницы. И его вины нет ни в чем.
— Господи, — прошептала Полина, глядя на икону, — дай сил. Дай разума. Научи, как быть.
В полдень она пошла к Григорию. В избе было пусто и холодно — печь не топлена, еда не варена. Федька сидел на лавке, обхватив голову руками. Нюрка жалось к нему, глаза красные от слез.
— Тетя Полина! — Нюрка бросилась к ней. — Где тятя? Когда вернется?
Полина присела, обняла девочку, погладила по голове:
— Не знаю, милая. Не знаю. Но ты не бойся. Я с вами. Я не оставлю.
Федька поднял голову. Глаза у парня были взрослые, недетские:
— В сельсовет его увезли. Я видел. А потом на подводу — и на станцию. Куда, не сказали.
— Ты держись, Федя, — Полина положила руку ему на плечо. — Ты теперь за старшего. Нюрку береги. А я... я чем смогу, помогу.
Она оглядела избу. Хозяйство большое, без мужика не управиться. Но и бросать нельзя — скотина без присмотра пропадет. А если Григорий вернется — а он должен вернуться, не могло же так быть, чтобы насовсем, — ему хозяйство нужно сохранить.
— Давай-ка, Федя, — сказала Полина, засучивая рукава. — Кормить скотину надо. Показывай, где что.
Они пошли во двор. Федька показывал, Полина запоминала. Две лошади, корова, три овцы, куры. Сена запас — до зимы хватит. Дрова есть. Картошка в подполе. Жить можно, если работать.
— Ты, Федя, теперь мужик в доме, — сказала Полина, когда они закончили. — Справишься?
— Постараюсь, — Федька вытер пот со лба. — Тятька меня учил всему.
— Вот и хорошо. — Полина вздохнула. — Я буду приходить, помогать. Нюрку к нам забирать, чтоб одной не сидела. А ты если что — беги сразу. Днем ли, ночью ли. Договорились?
Федька кивнул. В глазах у него блестели слезы, но он крепился.
Вечером, когда Полина вернулась домой, Катя уже была там. Сидела за столом, пила чай, делала вид, что ничего не случилось. Петька лежал в зыбке, накормленный — видно, Дуня управилась.
— Явилась, — бросила Катя, не поднимая глаз. — Где была?
— У Григория. У детей его, — Полина разделась, села на лавку. Говорить с сестрой не хотелось, но молчать было невыносимо.
— И зачем? — Катя подняла глаза. — Теперь они чужие. Официально — дети врага народа.
— Для меня они не чужие, — отрезала Полина. — Для меня они сироты, которых некому защитить.
— Ох, Поль, — Катя покачала головой, — наживешь ты себе беды. Они же теперь под колпаком. К ним любой приставленный ходить будет, проверять. А ты туда шастаешь — и себя подставишь, и детей своих.
— Пусть, — Полина встала, подошла к зыбке, поправила Петьке одеяльце. — Совесть у меня есть. И перед Богом я отвечу за свои поступки. А ты... ты как перед Богом ответишь?
Катя усмехнулась, допила чай, встала:
— Бога нет, Поль. Бога придумали, чтобы людей в узде держать. Есть власть. И с властью надо дружить.
Она ушла на свою половину, задернула занавеску. Полина осталась одна. Дуня подошла, прижалась:
— Мам, а тетя Катя плохая?
— Не знаю, доченька. — Полина погладила дочь по голове. — Не знаю. Может, и не плохая. Может, просто запуганная.
— А Григорий Иваныч вернется?
— Должен, — Полина сказала это твердо, будто уговаривала саму себя. — Обязательно должен.
Ночью ей приснился странный сон. Будто идет она по полю, по спелой ржи, а навстречу — Степан, покойный муж. Молодой, веселый, как в первый год их жизни. Протягивает руки, улыбается. Полина бежит к нему, хочет обнять — а он отступает, тает, как туман. И слышен голос: «Береги детей, Полюшка. Всех. Чужих не бывает».
Проснулась она в холодном поту. За окном уже светало. Петька посапывал в зыбке. Дуня спала, подложив ладошку под щеку. Тихо было в избе, только ходики тикали.
Полина перекрестилась на икону, прошептала:
— Помоги, Господи. Укрепи. Дай сил.
Утром она снова пошла к Григорию. И на следующий день. И через день. Помогала по хозяйству, носила еду, сидела с Нюркой, пока Федька управлялся. Соседи косились, шептались за спиной, но в глаза никто не говорил. Полина была своя, деревенская, не чета пришлым.
А Катя ходила в сельсовет, строчила бумаги, и с каждым днем становилась все чужой. Иногда, глядя на нее, Полина не понимала — где та сестра, с которой они росли? Или ее никогда не было? Или время такое, что людей перемалывает, как жернова зерно, и выходит из них не мука, а труха?
Шли дни. Июнь перевалил за середину. Жара стояла невыносимая, даже по ночам не спасало. Хлеба в полях сохли, народ молил о дожде, но небо оставалось чистым, безжалостным, медным.
А в сельсовете готовили новые списки.
***
К концу июня Покровское напоминало растревоженный улей. Мужики собирались на околице, курили, переглядывались, но говорили мало — боялись. Бабы шептались у колодцев, оглядываясь на чужих. Дети притихли, даже игры стали тише — словно и они чуяли беду.
Полина теперь каждое утро начинала с того, что бежала к Григорьевой избе. Федька оказался парнем хозяйственным — и скотину управлял, и во дворе прибирал, и Нюрку кормил. Но без женской руки изба сиротствовала: полы немытые, посуда нестиранная, в углах паутина. Полина бралась за веник, за тряпку, и к обеду в доме становилось чище, теплее, уютнее. Нюрка льнула к ней, как к родной, и Полина ловила себя на мысли, что девочка эта ей почти как дочь.
— Тетя Полина, — спросила как-то Нюрка, когда Полина месила тесто на пироги, — а тятя скоро вернется? Он обещал меня на ярмарку свозить, пряник купить.
Полина замерла на мгновение, потом продолжила месить, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Скоро, милая. Тятя твой вернется, обязательно. Просто дела у него важные.
— А где он? — Нюрка смотрела своими ясными глазенками, и Полина не могла выдержать этого взгляда.
— Далеко, Нюра. Но он о вас думает, я знаю.
Она и сама не знала, правду ли говорит. Слухи ходили разные: одни говорили, что увезли Григория в район, другие — что дальше, в губернию, третьи — что на лесоповал, на Север. Полина молилась каждый вечер, ставила свечку перед иконой, просила: «Господи, сохрани его, не дай погибнуть. Дети малые ждут».
Катя теперь приходила домой поздно, часто навеселе — в сельсовете, видно, отмечали успехи. С Петькой она по-прежнему не возилась, мальчик уже и не тянулся к матери, привык к тетке, к Дуне. Катя этого будто и не замечала. Один раз только подошла, посмотрела на сына спящего, и Полина заметила в ее глазах что-то похожее на тоску. Но тут же Катя отвернулась, ушла на свою половину.
В конце июня случилось то, чего Полина боялась больше всего. Вызвали ее в сельсовет.
Пришел нарочный — паренек из комсомольцев, в новой гимнастерке, с красной повязкой на рукаве. Постучал в окно, крикнул:
— Полина Егоровна? В сельсовет велено явиться. К председателю. Немедля.
Полина вытерла руки о фартук, глянула на Дуню, на Петьку в зыбке. Сердце ухнуло куда-то вниз.
— Зачем? — спросила тихо.
— Не знаю. Велено — и все. Идемте.
Полина оделась, наказала Дуне сидеть с Петькой, никому не открывать. Сама пошла, а ноги будто чужие стали, ватные.
В сельсовете было людно. За столами сидели писари, стрекотали машинки. В углу курили двое в кожанках. Катя за своим столом даже головы не подняла, когда Полина вошла — уткнулась в бумаги, только щека дернулась.
— Проходите, — махнул нарочный на дверь с табличкой «Председатель».
Полина вошла. За столом сидел Миронов — молодой, лет тридцати, с цепкими глазами и тонкими губами. Перед ним лежала папка, в которой Полина с ужасом узнала списки.
— Садитесь, Полина Егоровна. — Миронов указал на стул. Полина села, сложила руки на коленях, стараясь не дрожать.
— Вы знаете, зачем я вас вызвал? — спросил Миронов, перелистывая бумаги.
— Не знаю, товарищ председатель.
— Знаете, знаете. — Миронов откинулся на спинку стула, смотрел на нее в упор. — Вы, Полина Егоровна, последнее время часто бываете в доме врага народа Крупнова Григория Ивановича. Помогаете по хозяйству, кормите детей. Это так?
Полина молчала, сжимая пальцы.
— Я спрашиваю — это так? — повысил голос Миронов.
— Дети там, — тихо сказала Полина. — Сироты малые. Без отца, без матери. Кто им поможет, если не люди?
— Люди, — Миронов усмехнулся. — А вы знаете, Полина Егоровна, что дети врага народа — тоже под подозрением? Что они могут пойти по стопам отца? Что их надо воспитывать в советском духе, а вы им какую-то другую правду внушаете?
— Я им никакой правды не внушаю, — Полина подняла голову, посмотрела председателю в глаза. — Я им щи варю да полы мою. Они голодные и грязные. Им мать нужна, а не пропаганда.
Миронов прищурился, встал, подошел к окну. Стоял спиной, говорил, глядя на улицу:
— Вы, Полина Егоровна, женщина уважаемая, трудолюбивая. Вдова, дочку растите, племянника приютили. Мы это ценим. Но есть классовый подход. Есть враги, которых мы должны изолировать, чтобы строить светлое будущее. А вы этим врагам помогаете. Смазываете границы. Мешаете.
— Я людям помогаю, — твердо сказала Полина. — Детям. Они не враги. Они малые.
Миронов резко обернулся:
— Дети врагов — тоже враги потенциальные. Так учат классики. И если вы будете продолжать эту помощь, мы будем вынуждены принять меры. В отношении вас.
Полина побледнела, но с места не сдвинулась:
— Какие меры?
— Разные, — Миронов вернулся за стол, постучал пальцем по папке. — Можем и вас в списки включить. Как пособницу. Как сочувствующую. У нас есть показания. — Он кивнул на дверь, за которой сидела Катя. Полина поняла — сестра донесла.
В груди что-то оборвалось. Не боль даже, а пустота.
— Я не сочувствую, — сказала Полина чуть слышно. — Я просто по-человечески.
— Вот это и есть сочувствие, — отрезал Миронов. — Запрещаю вам, Полина Егоровна, появляться в доме Крупнова. Детей передадим в детдом, там из них сделают нормальных советских людей. А вы занимайтесь своим хозяйством и не суйте нос куда не просят. Свободны.
Полина встала, ноги не слушались. У двери обернулась:
— Товарищ председатель, а можно... можно мне хоть вещи им собрать? Попрощаться?
Миронов махнул рукой:
— Завтра утром. Один раз. И чтобы больше — ни-ни.
Полина вышла из кабинета. В общей комнате Катя по-прежнему сидела, уткнувшись в бумаги. Полина прошла мимо, не глядя. У порога услышала шепот:
— Я тебя предупреждала.
Полина остановилась, медленно повернулась. Посмотрела на сестру долгим взглядом, в котором было все: и детство, и материнская любовь, и теперь — пропасть. Потом вышла, не сказав ни слова.
Домой она пришла сама не своя. Дуня бросилась к ней:
— Мам, что случилось? Ты белая вся.
Полина присела на лавку, прижала дочку к себе. Петька заплакал в зыбке — она даже не пошла к нему. Сидела, смотрела в одну точку, думала.
Завтра утром. В последний раз. А потом — детдом. Нюрку и Федьку увезут, разлучат, отправят в казенный дом, где из них будут делать «нормальных советских людей». Где они забудут отца, забудут дом, забудут, что такое материнская ласка.
— Господи, — прошептала Полина, — да что ж это делается?
Она просидела так до вечера. Когда стемнело, зажгла лампу, покормила детей, уложила. Сама не спала — ждала Катю. Та пришла поздно, как всегда, пахнущая табаком и казенными бумагами.
— Не спросишь ничего? — спросила Катя, раздеваясь.
— А что спрашивать? — Полина сидела за столом, подперев щеку рукой. — Ты уже все сказала. Миронову.
Катя замерла:
— Ты про что?
— Про то, что ты на меня стучала. Про Григория, про детей, про мою помощь. Он сам сказал — есть показания.
Катя помолчала, потом усмехнулась:
— А ты думала, я буду врать? Меня спросили — я сказала. Правду. Ты там была, помогала. Я не виновата, что правда такая.
— Правда, — Полина покачала головой. — Ты про правду говоришь? А совесть у тебя есть? Ты мать. У тебя сын. Представь, что Петьку заберут в детдом. Что ты будешь делать?
Катя побледнела, шагнула вперед:
— Не смей! Не смей Петьку трогать! Он мой!
— А они чьи? — Полина встала, пошла на сестру. — Федька и Нюрка — они чьи? Не люди? Не дети? Им тоже мать нужна, отец нужен. А ты их этого лишаешь. Ты, Катя. Своими руками.
Катя отступила, наткнулась на лавку, села. Впервые Полина увидела в ее глазах растерянность.
— Я не хотела... — начала Катя, но Полина перебила:
— Не хотела? А зачем тогда списки писала? Зачем на Григория стучала? Зачем Миронову про меня докладывала? Ты все хотела. Ты выбирала. И выбрала.
В избе повисла тишина. Катя сидела, сгорбившись, и молчала. Полина стояла над ней, и в глазах ее не было ненависти — только боль.
— Я завтра пойду к ним, — сказала Полина. — В последний раз. Вещи соберу, попрощаюсь. А потом... потом будь что будет.
Она ушла на свою половину, легла, отвернулась к стене. Катя еще долго сидела в темноте, не шевелясь.
Утром Полина встала чуть свет. Собрала узелок: хлеб, сало, вареные яйца, молоко в бутылке. Нюрке — платочек, Дунин, но чистый, Федьке — рубаху, что мужнина осталась, почти новая. Пошла.
В Григорьевой избе уже не спали. Федька хлопотал во дворе, Нюрка сидела на крыльце, обхватив коленки. Увидели Полину — бросились:
— Тетя Полина! Тетя Полина пришла!
Она обняла их обоих, прижала к себе. Говорить было трудно — комок в горле стоял.
— Детки мои, — сказала она наконец. — Я пришла попрощаться. Сегодня вас... заберут. В детдом. Там будете жить.
Нюрка заплакала сразу, уткнулась Полине в живот:
— Не хочу в детдом! Хочу с тобой! Хочу к тете Полине!
Федька стоял молча, только губы дрожали. Он понимал больше.
— Не плачь, Нюра, — Полина гладила девочку по голове. — Там не так плохо. Кормить будут, учить. Вырастешь — к нам приедешь. А я... я всегда о вас думать буду.
Она развязала узелок, раздала гостинцы. Нюрка ела сквозь слезы, Федька жевал молча, глядя в сторону.
— Вот, возьмите. — Полина протянула узелок с вещами. — Тут рубаха Феде, платок Нюре. И хлеб еще, в дорогу. Спрячьте, чтоб не отобрали.
Она хотела еще что-то сказать, но не успела. Со стороны села послышался шум мотора. Грузовик — редкость в Покровском — подъехал к избе, остановился. Из кабины вышли двое в кожанках и Миронов.
— Собирайтесь, — коротко бросил Миронов. — Вещи с собой. Живо.
Федька схватил узелок, Нюрка вцепилась в Полину:
— Не отдавай! Тетя Полина, не отдавай!
Полина прижала девочку к себе, гладила по голове, а у самой сердце разрывалось. Один из кожанок подошел, оторвал Нюрку от Полины, понес к машине. Девочка кричала, билась, звала:
— Тетя Полина! Мамочка! Не надо!
Полина стояла как каменная. Федька шел сам, сжав зубы, только на прощание обернулся, посмотрел на нее — и в этом взгляде было столько боли, что Полина еле устояла на ногах.
Грузовик завелся, поехал, поднимая пыль. Полина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом опустилась на колени прямо в пыль и зарыдала — впервые за долгие годы, навзрыд, не стесняясь.
Вернулась домой она к вечеру. Катя была уже там, сидела за столом, пила чай. Петька спал в зыбке. Дуня возилась в углу с куклой.
— Увезли? — спросила Катя, не поднимая глаз.
Полина не ответила. Прошла к своей лежанке, села. Катя помолчала, потом сказала тихо:
— Ты не думай, мне тоже не сладко. Я сегодня Петьку в сельсовет носила, Миронов велел показать. Он посмотрел, сказал: «Растет будущий строитель социализма». А я смотрела на него и думала — а что, если б его забрали?
Полина подняла глаза. В них была пустота.
— Ты бы пошла против? — спросила она. — Если б Петьку забирали, ты бы пошла?
Катя отвела взгляд:
— Не знаю. Наверное, нет. Что я могу? Одна баба.
— А я пошла бы, — сказала Полина. — Пошла бы и убила любого, кто моего ребенка тронет. А ты... ты чужих не пожалела. А своих... своих у тебя нет. Потому что материнское сердце — оно на всех детей болеть должно. Или его вообще нет.
Она легла, отвернулась к стене. Катя еще долго сидела, смотрела на сестру, на спящего Петьку, на Дуню в углу. Потом встала, подошла к зыбке, долго смотрела на сына. Впервые за долгие месяцы в ее глазах появилось что-то человеческое.
Но было поздно. Слишком поздно.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: