Предыдущая часть:
Съёмки назначили на завтра. Текст своих сцен Надя выучила назубок, репетируя перед зеркалом по вечерам. Утром на площадке было подозрительно тихо и малолюдно — сегодня работали только с ней и ещё одной актрисой, с которой предстоял парный эпизод. Перед самым началом к Наде подошёл Геннадий Иванович, поинтересовался настроением, поддержал. Она честно призналась, что волнуется, но готова выложиться полностью. И тут к ним буквально подплыла незнакомая женщина, с интересом разглядывая Надю в упор.
— Тамара, ну что ты уставилась на человека? — мягко упрекнул жену Геннадий Иванович. — Смущаешь. Знакомьтесь, Надя, это моя супруга, Тамара Петровна.
Женщина перевела взгляд на мужа, утвердительно кивнула, словно соглашаясь с какой-то своей мыслью, и вдруг заговорила неожиданно ровным, даже слегка механическим голосом:
— Гена много о вас рассказывал. Он считает, у вас несомненный талант. Приходите к нам в субботу. Соберётся небольшая компания, человек пять-семь, всё свои, киношники. Может, заведёте полезные знакомства.
Надя смутилась: взгляд Тамары Петровны был каким-то странным, изучающим, будто она хотела спросить о чём-то важном, но не решалась. К счастью, жена оператора вскоре засобиралась, бросив на прощание, что забежала на минутку. Надя с облегчением выдохнула, когда Тамара Петровна, попрощавшись, наконец ушла.
А потом начались съёмки. Эпизоды были небольшие, но очень насыщенные эмоционально. Волков остался в полном восторге, причём все лавры, по его словам, достались Наде — именно она задала нужную тональность, заставила партнёршу раскрыться. Каждый день, появляясь на площадке, Надя встречала Геннадия Ивановича, и он неизменно напоминал о приглашении. В пятницу он скинул на телефон адрес и сказал почти умоляюще:
— Тамара Петровна очень расстроится, если вы не придёте. У неё сердце больное, а сейчас ещё такое... Не приведи Господь. Мы с ней просто с ума сходим, не знаем, как правильно поступить. Боимся дров наломать.
Надя и не думала отказываться. Ей было любопытно познакомиться с новыми людьми из творческой среды, а вдруг кто-то предложит ещё какую-то работу? В субботу она отвезла Сонечку к Елене Борисовне, предупредив, что заберёт завтра. До очередного судебного заседания, где должна была решиться судьба дочери, оставалось десять дней. Дорога до нужного дома пролетела незаметно — Надя всё ещё прокручивала в голове предстоящий суд.
В квартире её встретила Тамара Петровна. На этот раз она улыбалась приветливо и естественно:
— А Гена в магазин убежал, я пока одна. Гости только через два часа, а мы с вами поболтаем. Поможете салаты сделать? Я люблю только свежие, а друзья мужа у нас народ привередливый.
Надя с удовольствием согласилась, надела фартук и принялась помогать. Хозяйка щебетала о всяких пустяках, но вдруг резко осеклась и тяжело опустилась на стул.
— Всё, — выдохнула она, и голос её сел. — Не могу больше молчать. Такие подозрения мне не по силам. Вы уж не обижайтесь, но я задам вам несколько личных вопросов. Послушайте, как сердце колотится.
Надя попыталась её успокоить, заверила, что готова ответить на всё, что угодно. В душе даже стало немного смешно: наверное, кто-то из актёров донёс Тамаре Петровне, что её муж оказывает Наде повышенное внимание. Что ж, она с радостью признается: Геннадий Иванович ей очень симпатичен, но исключительно по-отечески, и от него она чувствует именно отеческую заботу.
Но вопрос прозвучал совершенно иной:
— Скажите, как звали вашу маму?
Надя опешила. Меньше всего она ожидала разговора о далёком детстве.
— Валентина, — растерянно ответила она. — Но я её совсем не помню.
И Надя, повинуясь какому-то внутреннему порыву, рассказала незнакомой женщине свою историю. Как в три года мать привезла её к бабушке с дедушкой в деревню и исчезла. Как в пятнадцать умер дед, а в восемнадцать бабушку разбил инсульт. Как одиннадцать лет она ухаживала за лежачей старушкой — и за всё это время мать ни разу не дала о себе знать. Рассказала, что после смерти бабушки уехала в город, вышла замуж, но мужа, по сути, никогда не любила — он просто увлёкся ею, а теперь вот развод.
— А почему вы спрашиваете о маме? — наконец решилась спросить Надя.
Вместо ответа хозяйка резво поднялась, достала из холодильника пузырёк с успокоительным, накапала в две рюмки. Одну протянула Наде, из второй выпила сама.
— Ты водичку с капельками выпей, — приказала она тоном, не терпящим возражений. — Разговор у нас серьёзный будет. Где сейчас твоя мать, знаешь?
Надя молча покачала головой.
— А отца как звали? — не отставала Тамара Петровна.
— Андрей, — ответила Надя. — Только фамилии его я не знаю. У меня дедушкина фамилия, потому что мама оставила меня в деревне без документов. А дедушка с бабушкой смогли записать только на свою.
Тамара Петровна тяжело вздохнула, и её волнение невольно передалось гостье.
— Рано ещё выводы делать, — произнесла хозяйка после паузы. — Но мой Гена, как только увидел тебя в первый день на площадке, прямо обомлел. Говорит: «Тома, ты не представляешь, до чего она похожа на нашу Валю!» Я тогда сама приехала посмотреть. И знаешь, поняла: он прав. Вы с нашей давней подругой — как две капли воды. Только у Вали волосы были светлые и глаза голубые, а ты чернявая и глаза чёрные. — Она взяла Надю за руку и уверенно продолжала: — Так это, видно, в отца пошла. Отец твой, Андрей, как раз брюнет, и глаза у него чёрные, как ночь. Мы с мужем почти не сомневаемся: это твои родители. Мы дружили семьями, всё про них знаем. И твой папа сегодня будет у нас в гостях. Только мы ему пока ничего не сказали. А теперь я сижу и думаю: вдруг он тебя увидит и узнает? И сердце-то у него выдержит ли?
Надя сидела оглушённая. Она всегда почему-то считала, что матери давно нет в живых, иначе та обязательно объявилась бы — ведь, судя по всему, она была из хорошей семьи. Об отце же она вообще никогда не задумывалась, слишком мало о нём знала.
— А мама... она тоже придёт? — с трудом выговорила Надя.
— Нет, — покачала головой Тамара Петровна. — Но давай сначала убедимся точно, что Андрей — твой отец.
Гости начали собираться один за другим. Про салаты обе женщины напрочь забыли — было уже не до них. Закусок на столе и так хватало, так что они сосредоточились на главном: предстоящей встрече. Андрей Владимирович, как его называли хозяева, сильно опаздывал и появился, когда все уже сидели за столом.
Геннадий Иванович открыл дверь и ввёл в комнату высокого мощного мужчину с благородной сединой в густой чёрной шевелюре. В нём чувствовалась недюжинная сила, несмотря на возраст. Надя взглянула на него и мгновенно поняла: это он. Те же глаза, те же удивительной формы брови — такие же, как у неё. Она опустила взгляд, боясь поднять глаза.
Андрею Владимировичу налили рюмку, и он с интересом оглядел собравшихся. Взгляд его задержался на Наде — единственной, кого он видел впервые.
— Гена, — обратился он к хозяину, — вижу, у тебя сегодня новый человек. Что же ты не знакомишь меня с прекрасной девушкой?
За столом повисла тягостная тишина. Андрей удивлённо переводил взгляд с одного присутствующего на другого, не понимая причины всеобщего замешательства. Потом снова пристально посмотрел на Надю и вдруг побледнел. В чертах её лица он явственно узнавал другое лицо — лицо женщины, которую когда-то любил.
Тишина, повисшая в комнате, стала какой-то звенящей, и первой не выдержала Тамара Петровна. Она решительно поднялась с места и заговорила громко, почти насильно внося в атмосферу нотку здравого смысла:
— Андрей, я прекрасно понимаю, что творится у тебя в душе, но давай не будем торопиться. Сходство с Валей, конечно, поразительное, но природа иногда выкидывает и не такие шутки. Пока мы не сделаем тест ДНК, любые выводы преждевременны.
Гости, словно очнувшись от оцепенения, дружно закивали, загудели, поддерживая хозяйку. Всем хотелось разрядить обстановку, успокоить явно разволновавшегося Андрея Владимировича, но тот, казалось, не слышал никого. Он молча пододвинул стул поближе к Наде и, глядя ей прямо в глаза, устроил самый настоящий допрос: где родилась, у кого выросла, как звали бабушку с дедушкой, не осталось ли каких-то документов или фотографий. Выслушав сбивчивые ответы и поняв, что девушка практически ничего не знает о своих корнях, он решительно заявил:
— Я знаю лабораторию, где делают быстрые тесты на отцовство. Завтра же поедем туда. Всё должно быть выяснено.
— А мама? — робко спросила Надя. — Вы мне расскажете о ней?
Андрей Владимирович заметно помрачнел, но ответил уклончиво:
— Всему своё время. Сначала результаты теста.
Через три дня сомнения рассеялись: документ, полученный в лаборатории, не оставлял места для вопросов. Андрей Владимирович — её родной отец. В тот же день он забрал Надю с Сонечкой к себе в большой просторный коттедж, выделил им светлую комнату с балконом и коротко распорядился:
— Устраивайтесь. В воскресенье утром поговорим о твоей маме. Обо всём по порядку.
Жизнь Нади превратилась в бешеный круговорот. Нужно было контролировать работу в магазине, строго соблюдать съёмочный график, который становился всё плотнее, и готовиться к суду за опеку над Сонечкой. Узнав о предстоящем бракоразводном процессе, отец немедленно нанял ей опытного адвоката, и теперь Надя была почти уверена, что сможет отстоять своё право оставить дочку с собой.
Отец оказался человеком неординарным. В молодости он, как и Геннадий Иванович, работал оператором, но со временем переквалифицировался в режиссёры и снимал документальное кино. Его работы пользовались успехом, и он, без сомнения, был человеком обеспеченным. Всё это было увлекательно, но одна мысль не давала Наде покоя: что же случилось с её матерью? Ответ пришёл рано утром в воскресенье. Андрей Владимирович зашёл в комнату, где Надя уже проснулась и сидела с Сонечкой, и тихо сказал:
— Сегодня я расскажу тебе всё. Больше никаких тайн.
Они устроились в гостиной, и отец, собравшись с духом, начал свой печальный рассказ.
— Мы с твоей мамой не были расписаны, — голос его звучал глухо. — Твой дед, Валентин, запретил ей выходить за меня. Я тогда работал простым оператором, а он считал всех, кто связан с кино, легкомысленными и ненадёжными. Называл меня никчёмным актёришкой, хотя я никаким актёром не был. Валя не могла ослушаться отца, но и расставаться со мной не хотела. Мы стали жить вместе, тайно надеясь, что когда родится ребёнок, дед сменит гнев на милость. Но этого не произошло. Три года мы скрывались, приезжали к ним урывками. А когда тебе исполнилось три года, бабушка написала Вале, что дед разрешил привезти внучку на лето в деревню.
Отец замолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:
— Когда Валя оставила тебя у родителей и возвращалась в город, на трассе произошла страшная авария. Столкнулось несколько машин. Твоя мама была сильно ранена. Её сумка с документами сгорела вместе с машиной. Саму её чудом успели вытащить из салона добрые люди. Врачи и полиция не могли установить личность пострадавшей, а она сама несколько месяцев пролежала в коме. Когда пришла в себя, память не возвращалась к ней почти целый год.
Надя слушала, затаив дыхание, и сердце её разрывалось от боли за ту страшную судьбу, что выпала на долю её ни в чём не повинной матери.
— Когда я нашёл её, прошло уже больше года после аварии, — продолжал отец, с трудом подбирая слова. — Но мне не позволили забрать её из больницы — у неё был сильно повреждён позвоночник. Я бросился искать твоих деда с бабкой, чтобы забрать тебя. Но соседи сказали, что дед решил: вам с матерью такая непутёвая мать не нужна, и увёз тебя в другую деревню. Куда — никто не знал. Я искал тебя, Надя. Честно искал. Но безуспешно.
— А мама? — едва слышно прошептала Надя. — Где она сейчас?
Андрей Владимирович ссутулился, словно рассказ отнимал у него последние силы.
— Когда Валентину выписали, врачи сказали: она никогда не будет ходить. К тому времени я уже неплохо зарабатывал. Я возил её по лучшим клиникам, даже за границу. Но доктора только разводили руками. Сначала Валя жила у меня, я нанимал сиделок. Но однажды она сказала: «Я не хочу быть тебе обузой. Отвези меня туда, где за такими, как я, ухаживают профессионально». Я не соглашался, я кричал, что люблю её любой. Тогда она перестала есть. Мне пришлось уступить. Вот уже восемь лет она живёт в специализированной клинике. — Он поднял глаза на дочь. — Сегодня мы можем поехать к ней, если хочешь.
Через час они уже входили на огороженную территорию за городом, где стояло трёхэтажное здание. Здесь лежали те, кому нужен был постоянный медицинский уход. Вскоре медсестра выкатила на коляске женщину. Надя взглянула и замерла — перед ней была она сама, только старше, с седыми волосами. Те же черты лица, тот же разрез глаз. Мать и дочь смотрели друг на друга, и время остановилось.
Каким-то невероятным материнским чутьём Валентина поняла всё. Её губы, которые медсестра привыкла видеть неподвижными, чуть дрогнули, и она прошептала едва слышно:
— Доченька... моя... хорошая...
Надя рухнула на колени перед коляской, обхватила руками худые ноги матери и зарыдала. Это были слёзы облегчения, прощения, любви и благодарности за то, что судьба подарила им эту встречу. А медсестра, стоявшая рядом, вдруг ахнула: Валентина медленно, с невероятным трудом, но подняла руки и положила их на голову дочери. Её пальцы, годами неподвижные, гладили Надю по волосам.
— Всё, на сегодня достаточно, — строго сказала медсестра, спохватившись, и поспешно покатила коляску обратно в корпус. — Больной нужен покой.
Но она торопилась не столько ради покоя пациентки, сколько ради того, чтобы как можно скорее сообщить потрясающую новость лечащему врачу — Денису Сергеевичу. Ведь он всегда говорил: «Валентина может встать на ноги, если получит сильнейший эмоциональный толчок. И очень важно, чтобы это была положительная эмоция».
Отец и дочь не успели дойти до машины, как их нагнал мужчина в белом халате — высокий, подтянутый, лет сорока. Его лицо сияло.
— Андрей Владимирович! — воскликнул он, пожимая руку отцу Нади. — Я же всегда знал! Я всегда верил, что ваша жена сможет вернуться к нормальной жизни! Приезжайте через неделю — обещаю вас удивить. Валентина снова захотела жить и бороться. А это, поверьте, главное лекарство.
Надя с отцом стали частыми гостями в клинике. И каждый раз они поражались переменам: Валентина уже говорила громче и увереннее, сама приподнималась в кровати, а однажды сделала несколько шагов с поддержкой. Глаза её горели желанием поскорее вернуться домой — к мужу, к дочери, к внучке.
А вскоре состоялся суд. Елена Борисовна и Алексей сидели с каменными лицами, когда судья огласила решение: пятилетняя Сонечка остаётся с матерью. После заседания свекровь, чуть не плача, подошла к Наде:
— Наденька, ты ведь позволишь мне видеться с внучкой? Я же её люблю!
— Конечно, — мягко ответила Надя. — Звоните, договаривайтесь. Я не держу зла.
Алексей отвёл её в сторонку и, пряча глаза, заговорил:
— Надь, может, вернёшься? Я всё понял. Вероника совсем не такая, какой я её помнил. Она... другая. А вы с Соней — самое главное, что у меня было. Я дурак.
Надя посмотрела на него долгим, грустным взглядом и покачала головой. В душе не было ни злости, ни обиды — только лёгкая печаль о прошлом, которое уже не вернуть. Она вдруг отчётливо поняла, кого имела в виду та самая старушка-предсказательница, когда говорила, что Надя ещё не встретила свою настоящую судьбу. Доктор Денис Сергеевич, лечащий врач её матери, оказался не только талантливым медиком, но и удивительно чутким, внимательным мужчиной. Он не скрывал своей симпатии к Наде, и его ухаживания были такими естественными и трогательными, что Надя впервые за долгое время чувствовала себя по-настоящему живой и нужной. Впереди была новая жизнь, и она смотрела в неё с надеждой.