Ложка замерла на полпути к тарелке, когда Егор произнес это. Буднично так, будто сообщил, что завтра дождь обещают.
— Ближайшие полгода моя зарплата будет уходить маме. У нее долги.
Лена медленно опустила ложку. Борщ больше не казался горячим — наоборот, по спине пробежал холодок.
— Что значит «будет уходить»?
— Ну, я буду переводить. Каждый месяц. Она влезла в историю с кредитами, надо помочь.
Егор продолжал есть. Аккуратно, неторопливо. Будто они обсуждали погоду или соседский ремонт.
— Сколько? — голос Лены прозвучал ровнее, чем она ожидала.
— Восемьдесят пять тысяч в месяц. Ну, примерно вся зарплата. Может, тысяч пять останется.
Лена откинулась на спинку стула. В голове мелькнули цифры: ипотека — сорок две тысячи, коммуналка — семь, садик для Максима — двенадцать, продукты, бензин, лекарства для сына, у которого астма... Ее зарплата — шестьдесят тысяч. Они всегда жили впритык, но вдвоем как-то справлялись.
— Ты со мной посоветовался? — спросила она тихо.
— Лен, ну это же моя мама. Что тут советоваться?
Вот эта интонация — как будто она дура, которая не понимает простых вещей, — вызвала во рту привкус металла.
— Твоя мама, — повторила Лена. — Которая три года назад говорила, что я тебя женила ради квартиры. Которая на нашей свадьбе сидела как на похоронах. Которая...
— Не надо старое ворошить, — перебил Егор. — Она просто переживала за меня. Мамы всегда так.
Лена встала, начала собирать со стола. Руки двигались сами — тарелка, ложка, салфетка. Механически.
— А во что она влезла? — спросила, не оборачиваясь.
— Взяла кредит. Потом еще один, чтобы первый закрыть. Потом что-то с картой рассрочки... Короче, теперь набежало прилично.
— На что кредиты-то?
Егор помялся.
— Ну, шубу покупала. Потом путевку в Турцию. Телевизор новый...
Лена поставила тарелки в раковину так резко, что одна треснула. Шуба. Путевка. А они с Максимом прошлым летом на дачу к ее родителям ездили — единственный отпуск, который могли себе позволить.
— И сколько она должна?
— Около пятисот тысяч.
Вода из крана лилась обжигающе горячей. Лена терла треснувшую тарелку, хотя знала, что все равно выбросит.
— Значит, полгода. Полгода я буду тянуть всю семью одна. На шестьдесят тысяч. С ипотекой, с ребенком, с его лекарствами.
— Ну потерпишь немного. Зато мама выкарабкается.
Лена обернулась. Егор сидел, уткнувшись в телефон. Лицо спокойное, даже расслабленное.
— А если я скажу «нет»?
Он поднял глаза — удивленно, будто она предложила что-то абсурдное.
— Как это «нет»? Она же моя мама.
— А я кто? А Максим?
— Лен, ну не устраивай сцену. Подумаешь, полгода. Справимся.
Справимся. Это слово резануло больнее всего. Потому что справляться будет она. Одна. Считать каждую копейку, отказывать Максиму в новых кроссовках, потому что старые еще носятся. Покупать самую дешевую колбасу и делать вид, что так вкуснее.
Той ночью Лена не спала. Лежала и смотрела в потолок, где лунный свет рисовал неровные пятна. Егор сопел рядом — безмятежно, крепко. Ему было легко. Он принял решение, сообщил и спит спокойно.
Утром, когда будильник прозвенел в шесть тридцать, Лена встала первой. Сделала Максиму завтрак, собрала в садик. Мальчик жевал кашу, болтая ногами под столом, и рассказывал про динозавров. Лена гладила его по макушке и думала: «Полгода. Шестьдесят тысяч. Как?»
На работе она достала блокнот и начала считать. Цифры складывались в безжалостную картину: если урезать продукты до минимума, отказаться от всего лишнего, попросить родителей помочь с садиком... Может быть, как-то протянут. Но лекарства для Максима — это святое. На них нельзя экономить.
Вечером свекровь позвонила сама.
— Леночка, Егор сказал? Я так благодарна, ты не представляешь! Я уже думала, совсем конец. Коллекторы звонят, угрожают...
Голос Людмилы Петровны звучал бодро. Даже радостно.
— Людмила Петровна, а вы не думали устроиться на работу? — спросила Лена осторожно.
Пауза. Потом — холодный смешок.
— Мне пятьдесят восемь лет. Кто меня возьмет? Да и здоровье уже не то.
Здоровье. Лена вспомнила, как свекровь полгода назад таскала по магазинам тяжеленные сумки, выбирая хрусталь для серванта.
— Понимаю, — сказала Лена и положила трубку.
Прошла неделя. Потом вторая. Лена научилась варить супы из трех ингредиентов и покупать овощи на рынке перед закрытием, когда их уценивают. Максим однажды спросил, почему они больше не едят курицу, и Лена соврала, что доктор посоветовал больше овощей.
Егор приходил с работы, ужинал и уходил в комнату — к компьютеру. Иногда Лена слышала, как он смеется, переписываясь с кем-то. Легко ему. Совесть чиста — маме помог.
В конце второго месяца Максиму стало плохо. Приступ астмы, сильный. Лена вызвала скорую, мальчика увезли. В больнице врач сказал, что нужны дополнительные обследования и новый ингалятор — старый уже не справляется. Семнадцать тысяч рублей.
Лена сидела в коридоре больницы на жесткой скамейке и тупо смотрела в чек. Семнадцать тысяч. У нее на карте — двенадцать до зарплаты.
Позвонила Егору.
— Максиму плохо. Нужны деньги на лечение.
— Сколько?
— Семнадцать тысяч.
Тишина.
— Лен, ну у меня сейчас совсем нет. Я же маме все отдал.
— Егор, это твой сын. Ему плохо.
— Я понимаю, но... Может, у твоих родителей попросишь?
Лена медленно отодвинула телефон от уха и посмотрела на экран. Потом нажала отбой.
Деньги дали родители. Приехали через час, привезли наличными, не спрашивая ни о чем. Мама обняла Лену в коридоре, и только тогда она позволила себе заплакать — тихо, уткнувшись в мамино плечо, пахнущее яблоками и домом.
Максима выписали через три дня. Лена взяла больничный, сидела с ним дома. Мальчик был бледный, слабый, но уже улыбался. Они играли в настольные игры, читали книжки. Егор заходил вечером, гладил сына по голове и уходил — у него, видите ли, важный проект на работе.
На четвертый вечер, когда Максим уснул, Лена достала коробку из-под обуви. Там лежали документы на квартиру. Их квартиру, купленную в ипотеку пять лет назад. Созаемщики — она и Егор. Платят пополам. Вернее, платили.
Она открыла ноутбук и начала искать информацию. Читала про раздел имущества, про права созаемщиков, про то, как делятся долги при разводе. Читала до трех ночи, пока буквы не поплыли перед глазами.
Утром, за завтраком, Лена сказала:
— Я хочу, чтобы мы поговорили. Серьезно.
Егор кивнул, не отрываясь от телефона.
— Слушаю.
— Посмотри на меня.
Он поднял глаза — недовольно, будто она оторвала его от чего-то важного.
— Либо ты прямо сейчас звонишь матери и говоришь, что больше не можешь ей помогать в таком объеме, либо я подаю на развод.
Егор усмехнулся.
— Ты шутишь?
— Нет.
Усмешка погасла.
— Лен, ты не можешь мне ставить ультиматумы из-за...
— Могу. И ставлю. Твой выбор.
Он встал, стул скрипнул по полу.
— Ты понимаешь, что при разводе тебе будет хуже? Ипотека, ребенок...
— Зато я буду знать, на кого рассчитывать. На себя. А это уже немало.
Лена говорила спокойно. Удивительно спокойно. Будто это была не ее жизнь, не ее семья, а какая-то задачка, которую надо решить.
Егор ушел, хлопнув дверью. Вернулся через два часа — злой, взъерошенный. Сел напротив, скрестил руки на груди.
— Я поговорил с мамой. Она... в общем, согласилась. Буду переводить двадцать тысяч. Остальное она как-нибудь сама.
Лена кивнула.
— Хорошо.
— И это все? Ты даже спасибо не скажешь?
Она посмотрела на него долгим взглядом. На этого человека, с которым прожила семь лет. Родила сына. Делила радости и проблемы. И вдруг поняла, что не узнает его. Или узнает слишком хорошо — впервые.
— Спасибо, — сказала она негромко. — За то, что одумался.
Он ушел в комнату. Лена осталась на кухне, допивая остывший чай. За окном моросил дождь, и капли стекали по стеклу неровными дорожками. Она подумала, что двадцать тысяч — это тоже удар по бюджету. Но не смертельный. Справится. Как-нибудь.
А еще подумала, что коробка с документами так и лежит в шкафу. На всякий случай.