Глава шестая Время выживать
1. Город залечивал раны
Три месяца прошло с тех пор, как мёртвая армада застыла на орбите Оруина.
Лекс считал дни механически, по привычке солдата — не потому что ждал чего-то, а потому что за двадцать лет разучился иначе. Семьи, где отмечают праздники, у него не было. Любимой, которая ждёт к ужину, — тоже. Были только даты операций, дни высадок, отметки в личном деле.
Теперь личного дела не существовало. В базе Конфедерации он значился дезертиром, предателем, изменником — статьи, по которым расстреливают без суда. Хорошо, что до Оруина им теперь не дотянуться.
Три месяца тишины. Три месяца без выстрелов, без взрывов, без криков «Воздух!». Тишина, которая всё ещё казалась Лексу обманчивой.
Он просыпался по ночам. Всегда в одно и то же время — в четыре семнадцать по местному. Будильник, вживлённый в подкорку годами службы. Тело, привыкшее к подъёму по тревоге, не умело расслабляться. Лекс лежал на нарах, вслушиваясь в гул вентиляции, и ждал. Когда завоет сирена. Когда задрожат стены от близких разрывов. Когда чей-то голос заорёт: «Воздух! Воздух, мать вашу!»
Гул не менялся. Тишина не взрывалась. Бой не грял.
Он садился, тёр лицо ладонями — шершавыми, в мозолях, с навсегда въевшейся в поры оружейной смазкой. Пальцы находили старые шрамы автоматически — на левом боку, на затылке, над бровью. Тело хранило память о каждой пуле, о каждом осколке. Биография, записанная на коже.
Но сейчас болело не это. Болели мышцы, непривычные к покою. Суставы ныли от безделья. Лекс чувствовал себя механизмом, который поставили на консервацию, забыв смазать.
Он вставал, натягивал куртку — старую, потрёпанную, с чужого плеча, — и выходил наружу.
Город залечивал раны.
Там, где три месяца назад дымились развалины, теперь стучали молотки. Люди таскали доски, месили глину, поднимали стены. Пахло свежим деревом, известкой и потом — живыми запахами, не гарью. Запахи жизни.
На улицах появились дети. Тощие, обожжённые солнцем и горем, с глазами, которые видели слишком много. Они бегали по разбитым тротуарам, пинали консервные банки, играли в войнушку. Их крики звучали странно — почти музыкально для тех, кто ещё помнил, как здесь кричали от боли. Один пацан, лет десяти, с разбитой губой и вечно настороженным взглядом, таскал за собой младшую сестру — та совсем мелкая, года три, цеплялась за его куртку и не отставала. Лекс видел их каждый день у раздачи пайков. Молчаливые, сосредоточенные, как старички. Дети войны.
Лекс обходил стройки, проверял укрепления на окраинах, разговаривал с людьми. Коротко, по делу. Где нужно подвезти брёвна. Где поставить дополнительный пост. У кого кончились пайки. Кто видел подозрительное движение в северном секторе. Никто не видел. Пока.
Он работал. Таскал доски, мешки с цементом, ящики с инструментами. Помогал заливать фундаменты, поднимать стропила, натягивать провода. Руки стирались в кровь, спина ныла, но Лекс не останавливался. Потому что работа помогала не думать.
Не думать о том, что Конфедерация разваливается, но это не значит, что война кончилась. Не думать о генерале Вальтере, который сбежал — Макс покопался в данных и подтвердил: жив, ушёл, залёг на дно. Такие не сдаются. Такие возвращаются.
Не думать о Муран. Чужих кораблях, застывших на орбите вместе с армадой. Мёртвых, но не уничтоженных. Док нашёл три странных штуки, наверняка они принадлежали Муран. Вытащил из упавших челноков кучу странного оборудования, которое даже опознать не мог. Светились эти железяки в темноте, гудели, пахли чем-то чужим. Док сгрузил всё в дальний угол мастерской и накрыл брезентом. На всякий случай.
Не думать о том, что мир замер в шатком равновесии. Что тишина — это не мир, а только передышка. Что рано или поздно...
Лекс отгонял эти мысли. Брал следующее бревно. Забивал следующий гвоздь. Перетаскивал следующий ящик.
Сера развернула настоящий госпиталь в уцелевшем крыле бывшего университета.
Трёхэтажное здание из серого камня чудом уцелело — снаряд пробил крышу, но не задел несущие стены. Женщина оккупировала первый этаж, раскрыла окна, проветрила запах гари, расставила койки. Раненых становилось меньше, но работы не убавлялось — теперь она учила местных девчонок основам медицины. Передавала знания, которые копила годами.
Лекс заходил к ней иногда. Посидеть на ящике, послушать, как она командует. Сера не менялась — та же плотная, коренастая фигура в старом военном кителе, те же седые волосы, вечно выбивающиеся из пучка, те же усталые серые глаза. Только морщин прибавилось.
— Руки мыть, — говорила она девчонкам, не оборачиваясь. — Если ещё раз увижу грязь под ногтями — будешь полы драить неделю.
Девчонки шарахались, мыли. Сера умела командовать.
— Док опять где-то лазит, — сказала она однажды, не поворачиваясь к Лексу. — На челноках этих. Сказала ему: не лезь, там радиация, там черт знает что. А он...
— Дока не остановишь, — ответил Лекс.
— Знаю. Потому и не останавливаю. Присмотри за ним.
Лекс кивнул.
Док объявился через два дня.
Лекс нашёл его в мастерской — огромном ангаре, заваленном металлоломом, платами, генераторами, обломками техники. Сидел на перевёрнутом ящике и ковырялся в чём-то, напоминающем мозги покойного дрона.
Старый инженер появлялся всегда неожиданно. То вылезал из-под груды металлолома, то выползал из вентиляционной шахты, то материализовался из облака искр за сварочным аппаратом. Ему было за шестьдесят, но возраст определялся только по лицу — глубокие морщины, седая щетина, покрывающая впалые щёки, лысина, блестящая в свете ламп. Тело оставалось подвижным, сухим, жилистым. Руки в вечных ожогах и порезах двигались с точностью ювелира. Глаза у Дока светлые, выцветшие до голубизны старого неба, но смотрели цепко, оценивающе. Он мог час разглядывать сломанный генератор, а потом ткнуть пальцем в одну единственную деталь и сказать: «Вот здесь». И он всегда оказывался прав.
Говорил Док мало, редко, сиплым голосом человека, надышавшегося за годы работы всякой дрянью. Зато когда говорил — слушали все. Даже Сера, которая никого не слушала.
— Смотри, — просипел он, заметив Лекса. — Интересная штука.
Лекс подошёл, глянул. В руках инженер держал пластину из неизвестного материала — матово-серую, тёплую на ощупь, с едва заметными прожилками, напоминающими нервные окончания.
— С челнока Муран, — пояснил Док. — Одного из тех, что упали на западной стороне города. Это не электроника в нашем понимании. Это... живое. Выращенное.
— Опасно?
— Не знаю. — Док пожал плечами. — Пока не знаю. Но интересно. И дозиметр не реагирует. Радиации нет.
Он отложил пластину в сторону, туда же, где уже лежала груда таких же трофеев. Лекс насчитал штук двадцать.
— Ты бы аккуратнее, — сказал он. — Сера волнуется.
— Сера всегда волнуется, — Док сплюнул на пол. — Скажи ей, что я жив. И что нашёл гравитационный стабилизатор. Целый. Рабочий.
— Где?
— На четвёртом. Притащить надо. Поможешь?
Лекс кивнул.
Они пошли на мёртвый челнок вдвоём. Док лазил по этим металлическим гробинам, как таракан по кухне — цепко, быстро, не обращая внимания на опасность. Лекс страховал, светил, подавал инструмент. Стабилизатор действительно оказался целым и весил как хороший сейф. Док вцепился в него с одной стороны, Лекс — с другой, и они тащили эту махину полкилометра, матерясь сквозь зубы, обливаясь потом, но не бросили.
— Золото, — прохрипел Док, сгружая добычу у входа в мастерскую. — Не оборудование — золото. За такое на чёрном рынке...
Он не договорил, махнул рукой и уполз внутрь.
Лекс остался стоять, вытирая пот с лица. Руки дрожали от напряжения. Спина ныла. Но внутри было... спокойно. Работа. Нужное дело. Без этого он бы свихнулся.
Макс сидел в подвале, опутанный проводами, как паук паутиной.
Лекс заглядывал к нему редко — в этой берлоге всегда казалось душно, темно и пахло перегретой электроникой. Макс, кажется, вообще не замечал неудобств. Он наладил связь с уцелевшими ячейками сопротивления по всей планете, а потом и с другими мирами. К нему стекалась информация — о расколе Конфедерации, о перемещениях флотов, о таинственных исчезновениях кораблей в секторах, где раньше хозяйничали люди.
Иногда он ночевал прямо за терминалом. Просыпался с отпечатками клавиш на лице, тёр глаза, поправлял треснутые очки — других не было, чинить их нечем — и снова нырял в потоки данных.
— Есть новости? — спросил Лекс, заглянув однажды вечером.
Макс вздрогнул, обернулся. Под глазами — тёмные круги, щёки впали, пальцы дрожат от недосыпа и кофеина.
— Плохие, — ответил он. — Отец объявился. Где-то на периферии. Собирает сторонников.
— Много?
— Пока неясно. Но слухи есть. Говорят, с ним какие-то... не люди.
Лекс помолчал.
— Муран?
— Похоже. Если он приведёт их снова...
— Не приведёт. — Лекс положил руку ему на плечо. — Мы остановили один раз — остановим и второй.
Макс посмотрел на него. В глазах — смесь надежды и неверия.
— Ты, правда, так думаешь?
— Я думаю, что у нас нет выбора, — ответил Лекс. — Поэтому будем делать.
Макс кивнул, отвернулся к экранам.
Лекс вышел.
Эйден стал тенью Макса и его охраной.
Парень вырос, раздался в плечах, взгляд карих глаз стал твёрже. Веснушки на носу никуда не делись — Лекс иногда ловил себя на мысли, что они делают его лицо почти мальчишеским, несмотря на весь опыт. Но в остальном Эйден изменился сильно. Он носил оружие с лёгкостью, которая приходит только с опытом, двигался бесшумно, говорил мало и по делу.
И всё чаще поглядывал на Серу с затаённым уважением. Как на мать, которой у него никогда не было.
— Ты бы поел, — сказал он как-то Максу, заходя в подвал. — Опять сутками сидишь.
— Успею, — отмахнулся тот.
— Не успеешь. Сера велела кормить тебя насильно, если надо.
Макс хмыкнул, но от планшета оторвался.
— Ладно, идём.
Они вышли вдвоём. Лекс проводил их взглядом. Странная парочка — тощий гений в очках и бывший солдат, ставший ему братом. Но держались они вместе, и это было главным.
А Лекс работал.
Таскал, чинил, строил, учил. Работал до седьмого пота, пока спина не начинала ныть, а руки — дрожать от усталости. Потому что работа помогала.
По вечерам он поднимался на крышу небоскрёба. Того самого, откуда впервые увидел армаду. Садился на край, свешивал ноги в пустоту, смотрел на звёзды.
Внизу зажигались огни. Город оживал. Люди жгли костры, грели еду, разговаривали, смеялись. Жизнь возвращалась в эти стены.
А Лекс сидел и думал.
Думал о том, что ему двадцать восемь. Что из этих двадцати восьми лет восемь он провёл на войне. Сначала в учебке, потом в боях. Он не знал, как это — жить по-настоящему. Не выживать. Не убивать. Не ждать приказа. Просто жить.
Думал о Лире. О девушке с крыши, которая выбрала звёзды. О том, как она смотрела на него тогда, восемь лет назад. О том, как он смотрел на неё в госпитале — на холёную, красивую, чужую. И не чувствовал ничего, кроме пустоты.
Думал о том, есть ли для него место в этом новом мире. Для человека, который двадцать лет был машиной для убийств. Для дезертира, которого свои расстреляют при встрече. Для предателя, спасшего планету ценой всего, что у него было.
Ответа не осталось.
Звёзды молчали. Ветер трепал седые волосы на висках. Где-то внизу Эйден спорил с Максом о чём-то своём. Сера перевязывала раненых в госпитале. Док, скорее всего, доделывал очередной генератор, в очередной раз рискуя спалить мастерскую.
Мир замер в шатком равновесии.
Но Лекс знал: это ненадолго. Вальтер жив. Муран не простили потери кораблей. Где-то там, в темноте, уже собирались новые силы.
Вопрос оставался только в том, сколько у них времени.
И хватит ли его, чтобы научиться жить, а не просто ждать нового боя.
Он докурил самокрутку — табак местный, дрянной, горчит на языке, — раздавил бычок пальцами, поднялся.
Внизу, у входа в подвал, его ждал Эйден.
— Лекс, там это... челнок садится. Опознавательные — Альянс.
— Один?
— Один. Запросили посадку. Говорят, с посланием.
Лекс посмотрел на звёзды, потом вниз, на посадочную площадку, где уже мигал огнями спускающийся корабль.
— Идём, — сказал он. — Встретим гостей.
Они пошли вниз. Лекс не знал, что эта встреча изменит всё.
Он просто делал свою работу. Как всегда.
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111
ю мани 4100110489011321