Весна 2014 года
Настя изменилась в одночасье.
Нет, не так. Она менялась постепенно, но Елена заметила это вдруг — как будто щёлкнуло что-то внутри, и прежняя дочь исчезла, а появилась другая.
Всё началось с мелочей. Настя перестала заправлять кровать по утрам — она, которая с детства была аккуратисткой, которую Николай приучил к порядку. Теперь из её комнаты доносился запах духов, а на столе вместо учебников по биологии появился какой-то глянцевый журнал, который она прятала под подушку.
— Мам, я в школу, — бросала она на ходу и вылетала за дверь за полчаса до звонка. Раньше выходила ровно, а теперь — будто торопилась на свидание.
Елена подходила к окну и смотрела, как дочь бежит по улице. Бежит не одна. Возле калитки её всегда ждал он - Серёжка Архипов.
Елена знала его семью. Вернее, знала, что семьи у него, считай, нет. Отец пил, мать уехала в город давно, бросила, мальчишка рос у бабки, которая еле концы с концами сводила. Серёжка с ранних лет был предоставлен сам себе: курил за школой, прогуливал уроки, а однажды, говорят, даже воровал в магазине. Марьяна рассказывала — язык без костей, но где дым, там и огонь.
И вот этот Серёжка теперь крутился возле их калитки.
— Мам, он нормальный, — говорила Настя, когда Елена осторожно заводила разговор. — Ты его не знаешь просто. Он хороший.
— А сигареты? А прогулы?
— Это раньше было. Он бросил. Честно.
Елена не верила. Но и запрещать не могла — запретный плод сладок. Она помнила себя в семнадцать, помнила, как её тянуло к Витьке, которого родители на дух не переносили. Чем больше запрещали, тем сильнее хотелось.
— Не лезь, — советовал Николай. — Присматривай, но не лезь. Сама разберётся.
И Елена присматривала.
***
Первые тревожные звоночки прозвенели в апреле.
Настя пришла из школы с сияющими глазами, бросила портфель в углу и объявила:
— Мам, я сегодня к Серёже пойду. Уроки вместе делать.
— У вас что, общие уроки? — удивилась Елена.
— Ну... физика. Он не понимает, я объясню.
Настя всегда училась хорошо, особенно по биологии и химии — готовилась к поступлению. А физика у неё хромала. И вдруг она собралась объяснять физику Серёжке, у которого по всем предметам были тройки?
— До темноты чтобы дома, — сказала Елена.
— Конечно!
Настя умчалась, а Елена подошла к окну. Видела, как дочь бежит по улице — легко, будто летит. И к калитке соседнего дома, где жил Серёжка с бабкой, подходит не одна — он уже ждёт её там.
Вернулась Настя в девять, как договаривались. Но глаза у неё были такие, что Елена сразу поняла: никакой физикой там и не пахло.
— Как поучились? — спросила она.
— Нормально, — Настя отвела взгляд. — Я спать, мам. Устала.
И ушла в свою комнату, даже чай не попила.
На следующий день история повторилась. И через день. И через неделю.
Настя перестала садиться за уроки сразу после школы. Портфель так и лежал в углу, учебники не раскрывались. Елена заглядывала в комнату — дочь сидела в телефоне, улыбалась, строчила сообщения.
— Ты уроки сделала?
— Ага.
— Дай дневник.
Настя нехотя протягивала дневник. Там были пятёрки по биологии и химии, четвёрки по русскому, а по физике и алгебре — тройки, которых раньше не было.
— Настя, что с учёбой?
— Всё нормально, мам. Тройки тоже оценки.
— Ты в медицинский собираешься! Там конкурс огромный!
— Я поступлю, — отмахивалась Настя. — Не волнуйся.
Но Елена волновалась. Всё сильнее с каждым днём.
***
В мае стало ещё хуже.
Настя пропадала у Серёжки каждый вечер. Возвращалась поздно, иногда в сумерках, иногда уже в темноте. На вопросы отвечала односложно, на глаза старалась не смотреть.
— Настя, ты где была? — спросила Елена в пятницу, когда дочь переступила порог в половине одиннадцатого.
— Гуляла! — буркнула та, снимая куртку.
— До одиннадцати?
— А что такого? Мы в кино ходили, в клуб. Там фильм был.
— В клубе? С кем?
— С Серёжей, — Настя подняла глаза, и в них впервые мелькнуло что-то похожее на вызов. — Мам, я уже большая. Мне семнадцать.
— Тебе семнадцать, и ему тоже семнадцать. И вы шастаете по темноте. Ты понимаешь, что может случиться?
— А что может случиться? — Настя вспыхнула. — Ты про что думаешь? Мы просто гуляем! Он меня провожает, чтобы никто не обидел! Он заботливый, он хороший, а ты...
— А я что?
— А ты всё время недовольна! Вечно тебе не так! — голос Насти сорвался на крик. — Ты его не знаешь, а уже осуждаешь! А он... он лучше всех! Поняла?
Она хлопнула дверью своей комнаты так, что стекла задрожали.
Елена стояла в коридоре и чувствовала, как колотится сердце. Таким тоном Настя с ней никогда не говорила. Даже в том страшном, двенадцатилетнем бунте было иначе — там была обида, боль, проверка границ. А здесь — защита. Защита кого-то другого.
Она медленно прошла на кухню, села за стол. Николай поднял на неё глаза из-за газеты:
— Слышал.
— И что думаешь?
— Думаю, что она влюбилась. По-настоящему, первый раз. Это всегда больно. И для неё, и для нас.
— А если он её обидит? Если он плохой?
— А ты узнай, — пожал плечами Николай. — Познакомься с ним. Пригласи в гости. Посмотри, что за человек. А не просто по слухам.
— Пригласить? — изумилась Елена. — Этого хулигана?
— Лена, — мягко сказал Николай. — Ты сама говорила, что твой Витька был хулиганом. И что? Ты же его полюбила. А Серёжка, может, и не хулиган вовсе, а просто пацан, которому внимания не хватало. Пригреть его надо, а не гнать.
Елена молчала, переваривая.
— Ладно, — сказала она наконец. — Посмотрим.
***
Утром за завтраком Настя сидела молча, ковыряла вилкой в тарелке, не поднимала глаз.
— Настя, — позвала Елена. — Давай так. Я хочу познакомиться с Серёжей. Пригласи его в субботу на обед.
Настя подняла голову, не веря:
— Правда?
— Правда. Но с условием: никаких тайн. И чтобы уроки не запускала.
— Не запущу! — Настя вскочила, обняла её. — Мамочка, спасибо! Ты увидишь, он хороший! Он просто... у него жизнь тяжёлая. Но он хороший!
Елена вздохнула. Она уже видела этот блеск в глазах. И знала, что это только начало.
А в субботу, ровно в час, в их дверь постучал Серёжка Архипов.
Он стоял на пороге — высокий, худой, в чистой, но выцветшей рубашке, с букетом первоцветов, явно собранных вручную. Взгляд исподлобья, но не наглый, а скорее настороженный.
— Здрасьте, — сказал он хрипловато. — Я Сергей. К Насте.
И Елена вдруг поняла: Николай прав. Это не хулиган. Это просто мальчишка, который тоже хочет, чтобы его любили.
— Проходи, Серёжа, — сказала она. — Обед почти готов.
Серёжа переступил порог и замер.
Елена сразу заметила: ему неуютно. Руки не знали, куда деться, букет ветрениц он сжимал так, что стебли вот-вот переломятся. Взгляд скользнул по прихожей, по вешалке с куртками, по половичку — и остановился на Насте.
Она выскочила из кухни, сияющая, в своём лучшем платье — светло-зелёном, с мелкими цветочками, которое Елена купила ей прошлым летом. Волосы распущены, на щеках румянец.
— Привет, — выдохнула она. — Проходи. Это мама.
— Я уже понял, — Серёжа переступил с ноги на ногу. — Здрасьте ещё раз.
Елена разглядывала его. Высокий — выше Насти на голову, хотя она и не маленькая. Худой, даже слишком — видно, что кормят дома неважно. Русые волосы кое-как причёсаны, но непослушный вихор всё равно торчит. Глаза серые, с тёмными ресницами И взгляд не наглый, не шалопайский, а скорее настороженный. Зверёк, который не знает, погладят его или ударят.
— Проходи на кухню, — пригласила Елена. — Руки мой?
— Помыл уже. — Серёжа показал ладони — чистые, даже слишком, видно, тёр специально перед приходом.
На кухне уже накрывали. Николай сидел на своём месте, читал газету, но, когда вошли, отложил её, поднялся.
— Знакомься, Серёжа, это папа, — Настя сияла так, будто представляла жениха.
— Николай Петрович, — протянул руку Николай.
Серёжа пожал её — крепко, но без вызова.
— Сергей.
— Садись. Не стесняйся.
Серёжа сел на краешек стула, будто готовый в любую минуту вскочить и убежать. Настя пристроилась рядом, положила руку ему на плечо — он чуть дёрнулся, но не отстранился.
Елена поставила на стол суп, достала второе — курицу с картошкой, которую готовила с утра. Серёжа смотрел на тарелки, и в глазах мелькнуло что-то... голодное? Не то чтобы он жадно смотрел на еду, но было видно: дома его так не кормят.
— Ешь, — придвинула к нему тарелку Елена. — Не стесняйся, у нас просто.
— Спасибо.
Он ел аккуратно, стараясь не чавкать, но быстро — привычка есть, пока дают. Настя то и дело подкладывала ему то хлеба, то салат. Он сначала отнекивался, потом перестал.
— Ты где живёшь, Серёжа? — спросил Николай спокойно, без нажима.
— У бабушки. На Зелёной, дом пять.
— Знаю тот дом. Бабушка твоя, Нина Ивановна, к нам в ФАП приходит. С сердцем проблемы.
— Ага, — кивнул Серёжа. — Я ей таблетки ношу из аптеки.
— Молодец, помогаешь.
Серёжа посмотрел на Николая с недоверием — похвала от чужого взрослого была для него в диковинку.
— А родители? — спросила Елена и тут же пожалела. Настя под столом толкнула её ногой.
Серёжа опустил глаза в тарелку.
— Мать в городе. Отец... пьет. Нету его.
— Понятно, — мягко сказал Николай. — Тяжело без отца.
— Привык, — буркнул Серёжа.
Настя сжала его руку под столом. Он чуть заметно улыбнулся — впервые за весь обед.
Потом пили чай с пирогом. Серёжа от пирога не отказался, съел два куска, а на третий посмотрел с сомнением.
— Бери, — кивнула Елена. — У тебя молодой, растущий организм.
Он взял, и Настя засветилась так, будто это ей комплимент сделали.
После обеда они ушли гулять. Серёжа на прощание кивнул Елене и Николаю:
— Спасибо. Вкусно.
И добавил, помявшись:
— Я это... если надо чего, дров наколоть или там... я могу. Вы скажите.
Елена удивилась:
— Спасибо, Серёжа. Если надо — позовём.
Они ушли, и в доме стало тихо. Елена села на стул у окна, смотрела, как Настя и Серёжа идут по улице — не держатся за руки, но идут рядом, и между ними воздух искрит.
— Ну что скажешь? — спросил Николай, подходя.
— Не знаю, — честно ответила Елена. — Вроде не хулиган. Вроде нормальный парень. Но... Коль, у него же ничего нет. Семья никакая, бабка старая, денег нет. Куда он?
— А ты в Витьку зачем пошла? — усмехнулся Николай. — У него тоже ничего не было. Кроме наглости.
— То было другое. Я дура была молодая.
— А она не дура? Она тоже влюблённая. И парень, кажется, не пропащий. Ты видела, как он на неё смотрит? Как на икону. И как за столом себя вёл? Стеснялся, но держался. И про дрова предложил — сам, без подсказки.
— Это да, — согласилась Елена. — Неожиданно.
— А то, что у него ничего нет, — так у тебя тоже ничего не было. И у меня, когда я сюда приехал, — один чемодан. А сейчас вон — дом, семья, счастье. Не в деньгах дело, Лена.
— А в чём?
— В нём самом. В том, какой он человек. А он, мне кажется, хороший. Просто жизнь поломала.
Елена вздохнула, глядя в окно. Настя и Серёжа уже скрылись за поворотом.
— Ладно, — сказала она. — Будем посмотреть.
— Будем, — кивнул Николай. — И не мешать.
Вечером Настя вернулась поздно, но в этот раз предупредила — написала смску: "Мама, я у Серёжи, буду в девять". Вернулась ровно в девять, довольная, счастливая, с цветком в волосах.
— Ну как? — спросила Елена.
— Мам, он тебе понравился? Правда? — Настя подскочила, обняла её. — Он хороший, да? Я же говорила!
— Понравился, — призналась Елена. — Но ты учти, мы за тобой смотрим.
— Я знаю, — отмахнулась Настя. — Я всё знаю. Спокойной ночи!
И упорхнула в свою комнату.
Елена ещё долго сидела на кухне, смотрела в окно на тёмную улицу. Где-то там, в доме на Зелёной, живёт мальчишка с серыми глазами, который ест пирог и предлагает наколоть дров. И её дочь смотрит на него так, будто он солнце.
— Господи, — прошептала Елена. — Убереги их. От глупостей, от ошибок, от всего.
***
Разговор случился через неделю после того обеда.
Настя пришла из школы, села за стол, сложила руки перед собой — так серьёзно, что Елена сразу поняла: будет что-то важное.
— Мам, пап, мне поговорить надо.
— Слушаем, — Николай отложил газету.
— Я решила. Я не пойду в десятый и одиннадцатый.
Елена замерла с половником в руке:
— В смысле — не пойдёшь?
— В смысле, — Настя сглотнула, но выдержала взгляд. — Я хочу поступить в медицинский колледж. На фельдшера. После девятого класса.
— Зачем? — Елена поставила половник, повернулась к дочери. — Ты же хотела в институт, врачом стать! Мы столько лет к этому шли!
— Я и стану врачом, — спокойно сказала Настя. — Но сначала колледж. Пойми, мам, я уже сейчас хочу работать. Хочу помогать. В институте ещё два года ждать, потом учиться шесть лет, потом ординатура — это долго. А в колледже я через четыре года уже фельдшер, могу работать, практику получать. А потом хоть в институт, хоть куда.
— Но конкурс, — Елена не сдавалась. — В колледж тоже конкурс, а у тебя тройки по физике появились!
— Я подтяну, — твёрдо сказала Настя. — Я буду заниматься. И потом, мам, я уже решила.
Елена посмотрела на Николая — ища поддержки. Но тот молчал, смотрел на дочь с каким-то новым выражением.
— А ты что молчишь? — спросила Елена.
— Я думаю, — ответил он. — И вижу, что она взрослеет. Решения принимает сама. И в них есть смысл.
— Какой смысл? Она себя закапывает! Фельдшер — это не врач!
— Лена, — мягко сказал Николай. — Я фельдшер. И что, я хуже врача? Я людей лечу, спасаю, помогаю. И Настя сможет. А доучиться всегда успеет.
Елена прикусила язык, застыдившись своих слов. А Настя смотрела на них с мольбой в глазах.
— Мам, пойми, я в больнице хочу работать. С людьми. А не сидеть за партой ещё два года, когда можно уже сейчас начать учиться тому, что люблю. И потом... — она запнулась. — Я на папу Колю смотрю и понимаю: вот оно, моё. Я тоже так хочу, людей лечить.
Елена молчала. Внутри всё кипело: страшно, обидно, непонятно. Столько лет они готовились, столько разговоров было про институт, про большую медицину — и вдруг всё меняется.
— А Серёжа тут при чём? — спросила она вдруг.
— Ни при чём, — Настя даже обиделась. — Он тоже в колледж учиться идет, на механизатора. А потом вообще в армию собирается после учебы. А я сама решила. Ещё до него.
Елена посмотрела на Николая. Тот кивнул: правда.
— Ладно, — выдохнула Елена. — Я подумаю. Но если ты завалишь экзамены...
— Не завалю, — перебила Настя и бросилась её обнимать. — Спасибо, мамочка!
— Я ещё не согласилась, — проворчала Елена, но руки уже обнимали дочь в ответ.
Вечером они с Николаем сидели на крыльце.
— Правильно она решила, — сказал Николай. — Практика с первого курса, работа с восемнадцати лет. И потом, если захочет доучиться — всегда успеет. А время не упустит.
— Боюсь я, Коль. Маленькая она ещё.
— Не маленькая. Взрослая. И толковая. Будет хорошим фельдшером. А там — врачом. Я в неё верю.
Елена вздохнула и прижалась к его плечу.
— Ладно. Будь по-вашему.
***
Настя сидела за учебником до глубокой ночи, грызла ручку, шептала формулы. Елена просыпалась в два часа, видела свет в комнате дочери, вставала, шла с чашкой чая.
— Насть, спать иди. Завтра выспишься.
— Мам, я реакции путаю, — паниковала Настя, зарываясь лицом в конспекты. — Там эти уравнения, коэффициенты... Зачем мне это?
— Ты же в медицину хочешь, — напоминала Елена. — А химия там — основа основ.
— Знаю, — вздыхала Настя и снова утыкалась в учебник.
Николай посмеивался:
— Лучший способ запомнить — представить, что это не реакции, а люди. Одни соединяются, другие распадаются, третьи выделяют энергию. Как в жизни.
Настя смеялась, но пробовала — и, кажется, помогало.
Экзамены в девятом классе тогда ещё называли ГИА, но в народе уже прижилось новое слово — ОГЭ. Четыре экзамена: два обязательных — русский и математика, и два по выбору. Настя выбрала биологию, конечно, и химию.
— Химия? — удивилась Елена. — Ты же её мучаешься весь год.
— Потому и выбрала, — твёрдо сказала Настя. — Если сейчас не сдам, как я на врача учиться буду?
Последние две недели перед экзаменами она жила в обнимку с учебником Габриеляна, таблицей Менделеева и сборником задач. Серёжа обижался, что она пропадает, но Настя была непреклонна:
— Подожди немного. Сдам — и буду твоя целиком.
— А если не сдашь?
— Сдам, — упрямо говорила она. — Я должна.
***
Первый экзамен — русский. Сочинение Настя написала про любовь к родине. Учительница сказала, что хорошо.
Математика далась тяжелее. Настя не была гуманитарием чистой воды, но с цифрами дружила не очень. Три дня ожидания были пыткой. Когда пришли результаты — тройка, но твёрдая, честная, заработанная, — Настя выдохнула.
— Пронесло, — сказала она.
— Не пронесло, — поправил Николай. — Заработала. Тройка после таких мучений — это подвиг.
Химия была последней.
За день до экзамена Настя не спала почти всю ночь. Утром вышла на кухню зелёная, с кругами под глазами.
— Мам, я ничего не помню.
— Помнишь, — твёрдо сказала Елена. — Ты весь год учила. Всё в голове, просто переволновалась.
Николай налил ей чай с мятой, положил бутерброд:
— Ешь давай. На пустой желудок мозги не работают.
Настя жевала через силу, потом собрала рюкзак и пошла в школу. Елена смотрела в окно, пока дочь не скрылась за поворотом, и молилась. Сама не знала кому — просто в небо.
Вернулась Настя через четыре часа. Елена встретила её на крыльце — не выдержала, вышла.
— Ну?
Настя подняла глаза. В них стояли слёзы.
— Мам, я... я, кажется, всё решила.
— В смысле — всё?
— Все задания. Даже дополнительные. Я когда села, так испугалась, что руки тряслись. А потом посмотрела на первый вопрос — и вспомнила. Всё вспомнила. Как будто кто-то открыл кран.
Елена прижала её к себе.
— Умница ты моя.
— А если ошиблась? — всхлипнула Настя.
— Даже если ошиблась — ты сделала всё, что могла. Остальное не от тебя зависит.
Ждали результатов три дня. Настя места себе не находила, металась по дому, срывалась на Серёжу, который приходил её успокаивать. Серёжа терпел, молчал, только гладил по голове.
Когда результаты выложили на сайт, Настя вбежала в дом с криком:
— Пять! Мама, папа Коля, пять!
Она повисла на шее у Елены, потом у Николая, потом снова у Елены.
— Я самая счастливая! Я химию на пять сдала!
Николай улыбался в усы:
— А я что говорил? Медик растёт.
Елена вытирала слёзы и не могла остановиться.
Последним был экзамен по биологии — но Настя его уже не боялась. Биологию она знала, любила, чувствовала. И сдала на твёрдую пятёрку, даже не сомневаясь.
В аттестате красовались две пятёрки — по биологии и химии, четвёрка по русскому и тройка по математике. Настя вертела его в руках и не верила.
Серёжка тоже сдал. На тройки, кое-как, но сдал. Последний экзамен он писал, и Настя ждала его у школы, кусая губы. Вышел — бледный, но довольный.
— Тройки, — сказал он. — По всем. Жив буду.
***
Выпускной назначили на двадцатое июня. Платье Насте купили ещё в мае — нежное, кремовое, с кружевным лифом и летящей юбкой. Настя вертелась в магазине перед зеркалом, не веря, что это она.
— Мам, а может, другое? Слишком нарядное?
— В самый раз, — отрезала Елена. — У тебя выпускной один раз в жизни. Должна быть королевой.
Утром двадцатого Елена не находила себе места. То бельё гладила, то волосы Насте крутила, то пирожки пекла — для выпускников на праздничный стол.
— Лена, успокойся, — говорил Николай. — Не ты ж выпускница.
— Ой, да ну тебя! — огрызалась она. — Волнуюсь больше неё.
Настя и правда была спокойна. Сидела, писала сообщения в телефоне, накручивала волосы на бигуди.
В пять вечера она вышла к родителям — и у Елены перехватило дыхание.
Кремовое платье сидело идеально. Волосы, которые она сама завивала крупными локонами, падали на плечи. Глаза сияли, на щеках лёгкий румянец. И вся она — светилась.
— Ну как? — спросила Настя, чуть смущаясь.
— Красавица, — выдохнул Николай. — Настоящая красавица.
— Вылитая я в молодости, — добавила Елена и вдруг поняла, что это правда. Настя не была похожа на неё лицом, но статью, улыбкой, этим внутренним светом — была.
В школу они пошли пешком. Тёплый июньский вечер пах сиренью и травой. Настя шла между ними — Елена справа, Николай слева — и всё время подпрыгивала от нетерпения.
У школы уже толпился народ. Родители с фотоаппаратами, учителя с цветами, выпускники — девчонки в нарядных платьях, мальчишки в строгих костюмах, непривычные, повзрослевшие за один вечер.
— Вон Серёжа! — крикнула Настя и рванула вперёд, забыв про туфли.
Он стоял у крыльца, в белой рубашке и тёмных брюках, и теребил в руках букет — красные розы, явно дорогие, не его бюджета. Увидел Настю — и лицо его изменилось. Стало таким счастливым, что даже Елена, которая всё ещё присматривалась к нему, улыбнулась.
— Ты... — выдохнул Серёжа, глядя на неё. — Ты как...
— Как кто? — засмеялась Настя.
— Как... не знаю. Красивая очень.
Он протянул ей цветы. Настя взяла, прижала к груди, поцеловала его в щёку — быстро, но все видели.
Потом была линейка. Директор говорил речи, учителя плакали, выпускники вручали цветы. Настя стояла в ряду, сияла, а рядом с ней, чуть позади, стоял Серёжа — и не сводил с неё глаз.
Николай снимал на телефон, Елена вытирала слёзы.
— Ну чего ты? — шептал он.
— Растут дети, — всхлипывала она. — Совсем выросли.
После официальной части был концерт, потом дискотека. Родители сидели в фойе, пили чай, вспоминали свои выпускные. Елена ловила себя на том, что всё время ищет глазами дочь в толпе танцующих.
— Вон она, — показывал Николай. — Смотри, как отжигает.
Настя танцевала в кругу подруг, рядом крутился Серёжа — неуклюже, но старательно. Они смеялись, ловили друг друга за руки, и было в этом что-то такое чистое, такое настоящее, что у Елены снова защипало в глазах.
— Хорошие они, — сказал Николай. — Оба хорошие.
— Хорошие, — согласилась Елена. — Молодые.
В одиннадцать Настя подбежала к ним, запыхавшаяся, счастливая:
— Мам, пап, мы гулять пойдём! С классом, до утра!
— До утра? — ахнула Елена.
— Ну, до рассвета. Мы на холм пойдём, солнце встречать. Все идут, учителя с нами. Можно?
Елена посмотрела на Николая. Тот пожал плечами:
— А чего? Уже взрослая. Пусть идёт.
— Идите, — выдохнула Елена. — Только куртку возьми, к утру холодно.
— Возьму!
Настя чмокнула её в щёку, махнула рукой и умчалась к Серёже, который ждал у крыльца.
Они пошли домой вдвоём. Ночь была тёплая, звёздная, пахло цветами. Елена шла и молчала. Пришли домой, но спать не ложились. Сидели на крыльце, пили чай, ждали рассвета. И когда небо на востоке начало светлеть, а из-за горизонта показалось солнце, Елена вдруг поняла: это не просто рассвет. Это начало новой жизни. Для Насти, для Серёжи, для них всех.
Это 11 глава романа "Не чужие люди"
Как купить и прочитать все мои книги смотрите здесь