Не родись красивой 146
Кондрат прижался губами к её холодному, бескровному лицу. Легонько погладил волосы, будто боялся причинить боль даже этим движением. Взял её за руку.
— Оля… Оленька моя… — шептал Кондрат.
Слова выходили сами собой, как исповедь, как просьба.
— Прошу тебя… Оля… ты живи. Ты только живи.
Он наклонился ещё ниже, будто хотел своим дыханием согреть её.
— Я люблю тебя, Оля. Я люблю тебя… Люблю…
Слёзы текли у него по лицу. Он не вытирал их. Не замечал.
— Олечка, пожалуйста… ты только живи… — повторял он. — Я принимаю твой выбор. Ты выбрала Кольку — пусть будет так. Ты родила ему сына — пусть будет так. Но ты только живи, Оль. Живи… пожалуйста.
Он говорил торопливо, сбивчиво, будто боялся не успеть сказать самое главное.
— Мне ничего от тебя не надо. Я буду знать, что ты живая, и всё. А сына вашего я не оставлю, Оля, я обещаю… Я клянусь — не оставлю. Петьку вашего не оставлю.
Он прижался к её худой, костлявой руке — и почувствовал холод, какое-то отсутствие жизни. Он взял её ладонь в свои тёплые руки. Ладонь была маленькая, слишком лёгкая, будто не человеческая.
Кондрат осторожно положил её обратно.
— У меня больше нет времени, Оля… — прошептал он. — Я должен идти. Обещай мне, что ты будешь жить. А я тебе обещаю, что сохраню вашего Петьку.
Кондрат встал, выпрямился. Ещё раз поглядел на Ольгу, осторожно поправил одеяло — так, будто боялся лишним движением потревожить её хрупкий покой. Постоял у кровати, пытаясь прийти в себя.
Минуты расставания давались невыносимо тяжело. На душе висел камень. Для дыхания как будто не хватало воздуха. Всё его существо кричало: «Останься. Нельзя её оставлять здесь одну. Нельзя уходить». Но мозг упрямо твердил другое: нужно ехать.
Он заставил себя распрямить плечи, надеть на лицо привычную, холодную маску. Постарался принять спокойный, безразличный вид — тот самый, которым держатся люди при власти, когда не имеют права показать слабость. И вышел в коридор.
Там ждали человек пять — вместе с главным врачом. Все смотрели на Кондрата настороженно, будто ждали продолжения: новой грозы или нового приказа.
— Что-то ещё хотите? — спросил заискивающе главный врач.
— Хочу, — коротко ответил Кондрат. — Скажите, кому я могу доверить уход за этой женщиной.
Доктор удивился, но быстро справился с эмоциями. Поглядел на людей, окружавших его, будто выбирал не только по обязанности, но и по осторожности.
— А вот Мария Юрьевна и сможет, — сказал он наконец.
Женщина испуганно вздрогнула, услышав своё имя. Сцепила руки так крепко, что побелели пальцы. Видно было: волнение её было настолько сильным, что она не могла унять дрожь и пыталась удержать себя хотя бы этим жестом.
— Почему я? — вырвалось у неё, и она тут же пожалела. Слова прозвучали слишком жалко, слишком открыто выдали страх.
— А почему нет? — спокойно сказал главврач. — Вы одна, сын взрослый, никого больше нет. Всё равно в больнице пропадаете всё время. К тому же, медсестра — можете выполнять процедуры.
Он говорил уверенно. Мария Юрьевна стояла, не находя ни голоса, ни сил возразить.
— Все свободны, — жёстко сказал Кондрат, не давая главному врачу договорить.
Слова его прозвучали, как приказ. Люди вокруг сразу зашевелились, отвели глаза, поспешили разойтись. Главврач притих, будто вдруг вспомнил, кто здесь отдаёт распоряжения.
Кондрат повернулся к доктору.
— И да, доктор, помните, о чём мы с вами говорили. Эта женщина, Ольга Комарова, должна жить.
Врач поспешно закивал и выдохнул с облегчением, будто только теперь понял, что этот человек в форме наконец перестанет стоять над ним, давить, требовать.
— А вас, Мария Юрьевна, прошу остаться, - до женщины долетел мужской твердый голос.
Мария побледнела. Она уже сделала шаг, чтобы быстрее уйти за другими, но этот оклик заставил её остановиться. Она замерла, как вкопанная, и медленно повернулась к Кондрату.
— Мария Юрьевна, — сказал Кондрат уже более дружелюбно. — Вы будете отвечать вместе с врачом за состояние Ольги. Прошу обеспечить этой женщине хороший уход. Я вам оставлю денег, а вы позаботьтесь, чтобы у неё всё было.
Он полез в карман, достал несколько купюр и протянул их. Мария Юрьевна не спешила брать. Она смотрела на деньги так, будто боялась — не купюр, а того, что за ними стоит: обязанность, ответственность, чужая жизнь.
— Возьмите, — сказал Кондрат уже приказным тоном. — И ещё продиктуйте мне ваш адрес, где вы живёте, и вашу фамилию.
Мария Юрьевна назвала улицу и дом. Голос у неё был тихий, ровный, но руки всё ещё дрожали.
— Даже когда её выпишут, не оставляйте её, — добавил Кондрат.
Мария согласно кивнула головой.
— Ну вот и хорошо, — сказал он коротко.
Повернулся и пошёл по коридору. Шёл быстро, будто боялся задержаться хотя бы на минуту — и снова почувствовать то, что только что едва сумел спрятать.
— Извините… — подала голос Мария Юрьевна.
Кондрат остановился. Обернулся.
— Что вы хотели?
Взгляд у него был тяжёлый — усталый, напряжённый, с той суровостью, которая не отпускала его даже тогда, когда он пытался говорить мягче.
— Ваша больная… — начала Мария Юрьевна и тут же смутилась, будто не решилась продолжить.
— Нет, ничего, — поспешно сказала она и снова застыла на месте, как вкопанная.
Кондрат больше не стал задерживаться. Вышел и быстро сел в машину.
— Кондрат Фролыч, — голос Саввы был напряжён. — Нам нужно немедленно выезжать. Боюсь, что вы на поезд опоздаете.
— Да, Савва, да, я помню, — отозвался Кондрат. — Но нам во что бы то ни стало нужно опять заехать в тот маленький дом.
Савва рванул машину.
— Только бы дождик не пошёл, — ворчал он на ходу. — Если дорога раскиснет, мы точно опоздаем.
— Да небо вроде чистое, — ответил Кондрат, хотя и сам понимал: времени не было, и каждый лишний поворот дороги мог стоить слишком дорого.
Машина затормозила у дома бабки Арины. Кондрат выскочил и быстро влетел в дверь. С порога заговорил сразу — быстро, приказным тоном:
— Так, бабка, никаких расспросов мне не устраивай. Собирай быстро ребёнка. Времени у меня нет.
Арина вскинулась, будто её ударили. Глаза её расширились. Она прижала руки к груди, словно заслоняя ими и себя, и корзинку.
— Куда ты его, голубчик? — выговорила она с дрожью. — Как же собирать, коли у него мать живая есть? Как же я его отдам? Что я потом скажу Оленьке?.. Не могу никак отдать тебе мальца.
Кондрат стоял в дверях и чувствовал, как каждая секунда давит, как мысль о поезде стучит в голове гулким стуком. Но спорить он тоже не мог, чтобы не сломать старуху окончательно.
— А с тобой он тут совсем зачахнет, — сказал он резко.
Арина вспыхнула, заговорила горячо, сбивчиво:
— Я его матери обещала о нём заботиться.
- Не бойся, я его не брошу.
— В детдом отдашь?
— Нет, не отдам в детдом!
Арина по бабьи заголосила: Не надо Петеньку в детдом. Он там совсем зачахнет. Был он уже там. Ольга принесла его всего бледного, синюшного. Только он начал выправляться… Куда ж ты его от родной матери?
— Тихо, бабка, — цыкнул на Арину Кондрат. — Говорю: собирай — значит, собирай. Не брошу, не оставлю мальца. В детдом не отдам.
Арина будто сразу обмякла. Всё ещё дрожала от тревоги, но спорить перестала — только засуетилась, торопливо, по-хозяйски.
— Не отдашь? – опять уточнила старушка.
- Не отдам…
- А чего его собирать-то? Вот как есть он в корзинке, так и бери. А вещичек-то у него совсем немного. Маленький узелок. Да молоко вот не забудь. Антонина принесла бутылку. Вот бутылку и бери. Да вот поменьше бутылёк с соской.
Она быстро сложила всё в узел, завязала крепко-накрепко, будто этим узлом хотела удержать хоть какую-то надежду.
— Сможешь двурушку-то? — кивнула она на корзинку. Петя лежал в ней и смотрел во все глаза — тихо, настороженно, как будто и сам чувствовал, что вокруг спешка и беда.
— Смогу, — коротко ответил Кондрат.
Он схватил корзинку в руки, прихватив узелок. Детских вещей и правда было немного. Бутылку с молоком, заткнутую тряпицей, убрал в нагрудный карман, чтобы не пролить. Арина ещё торопливо добавила:
— Одеяльце тёплое там, под ним, чтобы помягче ему лежать было, и клеёнка.
— Разберёмся, — отрезал Кондрат и вынес корзину из избы.
— Да как же это так?.. — опять запричитала бабка Арина, семеня за Кондратом следом. — Да куда ж ты его возьмёшь? Куда ж ты его повезёшь? Как же Ольга-то без него будет?..
Кондрат уже не слушал. Он вышел в сени и вдруг остановился, будто что-то вспомнил. Оглянулся на Арину. Та всё еще была не в силах унять голос.
— А ну помолчи, — строго сказал он.
Арина сразу замолчала, только губы у неё дрожали.
— Запомни и выполни, что говорю. Надо сходить в милицию. Сообщить, что Ольга в больнице, потому и отмечаться не может. Может, справку какую им надо или ещё что. Всё сделай. И в больнице можешь её навестить. Она не далеко от заводской, четвёртая больница.
Он говорил быстро, чётко, как приказ — времени не было.
И уже не задерживаясь ни на секунду, пошёл к машине. Открыл дверцу, поставил корзину на заднее сиденье, сам сел рядом, придерживая её рукой.
— Ну всё, Савва. Теперь гони. На поезд нам надо успеть обязательно.