Малуше показалось, она задремала всего на мгновение, когда неясный шорох разбудил ее. Девка в испуге глянула на лежащую бабку Светану: грудь у той мерно вздымалась, дыхание было ровным, глубоким, и Малуша побоялась ее тревожить. Оглядевшись, она смекнула, что минула целая ночь: лучина догорела, а в окошки горницы засочился серый свет. Тихонько поднявшись, Малуша сызнова зажгла лучину, дабы не сидеть в полутьме, и пошла разводить огонь в печке.
«Скорее бы бабушка очнулась! – мыслила она. – Боже милостивый, молю: вороти ее мне! Токмо не забирай ее к себе, рано еще! Рано! Как же я без нее-то?!»
Вестимо, Господь услыхал девичьи молитвы, потому как вскоре бабка Светана зашевелилась и проскрипела:
- Ма-лу-ша? Де-вонька моя! Тут ты?
- Бабушка!
Молодая травница со слезами радости кинулась к старухе и зарыдала возле ее лежанки, стоя на коленях. Та слабо запротестовала, положив руку внучке на голову:
- Ну… ну… бу-дет тебе, ми-лая… с тобою-то все ладно?
- Со мною – да, - всхлипывала Малуша. – А вот из-за твоей немочи я натерпелась! Ох и жалела я, что не пошли мы вместе в лес! Что стряслось с тобою, бабушка?! Третьяк тебя сыскал под деревом на краю леса! Никак, худо тебе стало? Я давеча всю тебя оглядела, но так и не смекнула, что случилось!
- Ох, милая… - с трудом проговорила бабка Светана. – Отвар-то у тебя, чай, состряпан? Дай испить…
- Угу!
Малуша бросилась к печке, где с минувшего вечера настаивался целебный отвар. Она поднесла плошку старухе, помогла ей напиться. Отдышавшись, бабка Светана промолвила:
- Ну вот… уже малость отпустило… а не то язык-то будто не шевелился вовсе… ты прости меня, девонька… виноватая я перед тобою…
- В чем же, бабушка? – недоуменно воскликнула Малуша.
- Все скажу… мыслила я грешным делом отвар для тебя состряпать… особый отвар… дабы дите ты чародеево скинула…
- Как же? – не веря своим ушам, прошептала девка. – Нешто взаправду?!
- Взаправду… мне нынче врать-то незачем… мыслила я тебя избавить от бед, от позора… мыслила, потеряешь дите, одумаешься… смекнешь, что тебе негоже жизнь свою губить…
- И потому замыслила ты нашего с Ведагором сына загубить?
- Мой это был бы грех, внучка, мой… но не дал мне Господь взять эдакий камень на душу! А может, и сам лес помешал… ежели истину ты молвишь, что сыну вашему надлежит сильным чародеем стать… значится, лес порешил отомстить мне… мою жизнь забрать хотел в наказание…
- Как же – забрать?! – испугалась Малуша. – Но ты жива, бабушка! Жива!
Старуха пропыхтела:
- Сама я тому дивлюсь, что очнулась нынче… мыслила, конец мой настал, когда смекнула, что змей меня огромный ужалил…
- Что? Каков змей?! – девка в ужасе вскочила с лавки. – Где же след от укуса, бабушка? Сказывай скорей! Нешто я давеча проглядела?! Ох, беда, беда…
- На левой ноге гляди… повыше ступни…
- Дак нету ничего, бабушка! Али на правой, может?
- В левой ноге я боль почуяла, будто каленым железом прижгли!
- Но следов от укуса не осталось!
- Быть этого не может… ты еще погляди, Малуша!
- Все я оглядела… нету! Ты сказывай, где болит у тебя? Снадобье-то от яду змеиного приискать?
- Дык… кажись, и не болит нога ужо… погоди… погоди, внучка… нешто и впрямь следа не осталось?
Старуха с трудом села на лавке, и Малуша помогла ей оглядеть ногу.
- И впрямь – пусто… в толк не возьму…
- А не привиделось ли это тебе, бабушка? Может, мо́рок какой напал?
- Нет, девонька! Вот те крест: был там, на пригорке, большой черный змей, был! Ужалил, видать, и скользнул прочь! А у меня сразу перед взором все эдак и померкло! Упала я на землю… а дальше что было – запамятовала…
- Вот оно как… а мужики сказывают, что сыскали тебя не на том пригорке, а на самом краю леса! Мол, под деревом ты лежала… как же эдак вышло-то?
- Бог его ведает… - проскрипела старуха.
- А еще сказывают, что волка огромного там видали, который метнулся в заросли! И его не упомнила?
Бабка Светана потрясла головой:
- Экие страсти ты молвишь! Нет, девонька, не видала… как упала я тогда в беспамятстве на пригорке, так и объяла мой разум темнота…
- С Ведагором мне повидаться надобно… его вопросить…
- О чем? – испугалась старуха. – И не мысли, девонька! Ежели уж по краю леса волки рыщут… никуда я тебя одну не отпущу!
- Он это и был… - со вздохом проговорила Малуша.
- Кто это – он? – не смекнула старуха.
- Ведагор – тот бурый волк…
- Чего молвишь? – бабка Светана схватилась за сердце. – Как же?! Нешто он еще и… оборотень?!
Девка кивнула, а старуха в изнеможении повалилась на лежанку.
- Худо тебе, бабушка?! Погоди, я сейчас! Сейчас… на, испей: полегчает…
Травница сделала несколько глотков и, тяжело дыша, проговорила:
- Я повинилась перед тобою, что дитя ваше мыслила погубить… прощаешь ли ты меня, Малуша? За прочее я перед Богом отвечу, но надобно мне ведать, что ты на меня злобу не затаила…
- Дурное дело ты замышляла, бабушка, - ответила девка. – Но я так испугалась, что молила Господа любой ценой воротить тебя к жизни! Как не простить? Прощаю… хоть и страшны были твои помыслы, а ты ведь обо мне пеклась…
- О тебе, милая… о тебе! Не ведаешь ты, каково это – невенчаной-то с дитем мыкаться! Народ у нас хоть и свой вокруг, а сплетен-то от того не меньше – напротив, еще больше! Где в каком доме чего ни случись – наутро вся деревня о том проведает! Потому уразумей: не желала я тебе зла! Да, на грех меня нечистый толкнуть мыслил, а вот за то я и приняла наказание! А ведь, почитай, чудо меня спасло!
- Чудо?
- Господь Бог, стало быть, сжалился, да чудо сотворил! И́наче я и назвать-то случившееся не могу!
Малуша промолчала, хотя сердце подсказывало ей, что без Ведагора тут не обошлось… надобно, надобно было им свидеться! Ведь не знал еще ее лю́бый ничего об их дитя…
- Послушай меня, девонька! – оторвала ее от раздумий бабка Светана. – Просьба у меня к тебе есть…
- Что угодно, бабушка! Чего желаешь?
Травница тяжело вздохнула, глядя в бревенчатый потолок, и проговорила:
- Негоже, негоже девке одной дитя подымать! Тебе среди людей жить, Малуша, потому и обычаи людские чтить надобно. О мальце-то помысли! Какова судьба его ждет в нашей деревне?
- Не век ему в селении жить, - тихо возразила Малуша. – Ведагор заберет его к себе в лес, когда он войдет в лета. Станет мой сын чародеем, как и его отец!
- Ох… - бабка Светана жалобно всхлипнула, – тем паче… что за судьбинушка ему уготована? А до тех-то пор, какова ваша жизнь будет, мыслила ты али нет? Что людям сказывать станем? Всю правду о твоем чародее лесном?
- Всю правду нельзя сказывать! – сверкнула взглядом Малуша. – Сама смекаешь: есть то, о чем простому народу ведать не положено!
- То-то и оно! Как быть-то тогда? Ежели не пойдешь замуж, позор ляжет и на твою голову, и на мою, и на дите безвинное… молодая ты покамест, не разумеешь, каково это…
Малуша ничего не ответила: задумалась крепко. А бабка Светана, искоса бросая на нее взгляды, воодушевленно продолжила:
- Не токмо о себе нынче – о сыне своем помысли! Он ни в чем не виноватый! До́лжно ему расти не щенком приблудным, а человеком, рожденным от венчаных отца и матери!
Девка вздохнула:
- С Ведагором нам не судьба жить мужем и женой…
- А я не об нем и толкую! Пойди за Третьяка, внучка! Лю́ба ты ему, а, значится, жить в ладу будете!
- Да что ты, бабушка! – встрепенулась Малуша. – Ведь не его дите-то я под сердцем ношу! Да он, ежели проведает, сам на это никогда не пойдет!
- А он не проведает! Не проведает! – убежденно зашептала старуха. – Мы эдак все обустроим, что и не смекнет он ничего! Да и мало ли случаев, когда раньше сроку бабы у нас рожали?
- Не выйдет ничего… прознает он, что себя я потеряла, прибьет, поди, с досады! Ведает же, что сердце мое другому отдано… неровен час, еще искать по деревне кинется того, кто меня опозорил! А наши-то парни и вовсе не при чем…
- Не пужайся, милая, - тяжело дыша, заверила старуха. – Придумаем что-нибудь! Авось, и не прознает…
Малуша покачала головой:
- Ежели б токмо кров надобно было вместе делить! А остальное…
Она, невольно заалевшись, опустила взгляд.
- Ну что ж – остальное! То дело нехитрое. Свыкнешься с мужем, и промеж собою поладите! Ведаю я, о чем сказываю! Сама ведь за деда твоего не по своему разумению пошла… ничего, после свадьбы иначе я на него поглядела…
- А я желаю сына от лю́бого растить! С Третьяком же пойдут дети… как же…
- И станешь растить! Нешто мы способ не сыщем? Травки-то от тягости для чего нам?
- Ох, бабушка… всю жизнь отвары эти пить?
- А и не всю! Поди, самой после захочется дитя малое сызнова понянчить! Родишь мужу родного сына!
- Ведагор один мне люб!
- Ох ты, упрямая какая! – нахмурилась бабка Светана. – Никто из нас не ведает, что дальше будет! Покинет тебя твой чародей лесной, наплачешься после одна-то! Горькая судьба ждет и тебя, и сына вашего… об этом вот, девка, помысли!
Старуха легонько стукнула кулаком по лбу внучки и с тяжелым вздохом обратила взор к потолку. Малуша долго эдак сидела – опустив голову, погрузившись в глубокие раздумья. Наконец, она проговорила:
- Мне с Ведагором повидаться надобно, а уж после решать стану… он еще и не ведает, что я сына его под сердцем ношу!
Бабка Светана хотела было что-то ответить, да тут в дверь избы постучали.
- Тетка Добрава это, вестимо! – подхватилась Малуша и побежала отворять.
Однако, вопреки ее ожиданиям, на пороге показался Третьяк. Вид у него был хмурый.
- Утро доброе. Как баба Светана, пришла в себя? – вопросил он.
- Очнулась. Сам сейчас потолкуешь! – Малуша впустила его в избу.
Травница раннему гостю обрадовалась и попыталась сесть на лежанке.
- Сынок! Ты, никак? Третьяк?
- Я самый. Ты не подымайся, баба Светана! Пошто растревожилась? Я о здравии твоем зашел узнать.
- Дык… вот, очнулась я! Поклон тебе низкий за то, что давеча скорехонько в лес снарядился да меня до дому дотащил! Мне Малуша все рассказала…
- А разве мог я иначе? Вы мне с внучкой, чай, не чужие!
Парень бросил на девку красноречивый взгляд, но та и бровью не повела. Третьяк шагнул ближе к лежанке травницы и забросал ее вопросами.
- Как же эдак приключилось-то, а, баба Светана? Худо тебе в лесу стало? Пошто ж ты Малушу с собою не взяла?
- Нужда мне явилась кое-каких кореньев осенних приискать...
Коротко рассказала старуха о том, что смогла припомнить. Третьяк покачал головой:
- Волка мы приметили неподалеку от того места, где я тебя сыскал! Худо дело, ежели поутру они на окраину леса выходят…
Малуша обернулась на него, но ничего не сказала.
- И впрямь – прежде, бывало, зимою они рыскали, - согласилась бабка Светана. – Ох, ежели б не ты, сынок, не ведаю, что бы со мною сталось! Верно, внучка?
Она глянула на девку в ожидании поддержки.
- Правду молвишь, бабушка! – кивнула та. – Чем и благодарить-то тебя, Третьяк, мы не ведаем…
- А я вот о чем попрошу, - полыхнул взглядом парень. – Не отпускай, баба Светана, Малушу в лес одну! По крайней мере, в холодную пору. Летом-то зверью пропитания хватает, а с приходом холодов все меняется! Дай мне слово и ты, Малуша, что не станешь в одиночку в лес хаживать!
- Так и быть, - не моргнув глазом, ответила девка, - прислушаюсь я к твоим словам. Впредь еще осторожнее буду!
- Да ты вовсе не пускай ее, баба Светана! – вспылил Третьяк. – Нешто тебе внучки родной не жалко? Заради чего девке в одиночку в лес соваться?
- Не кипятись, сынок, не кипятись! – принялась его успокаивать старуха. – Я с Малушей-то потолкую!
Беседу их прервало появление Добравы и еще кое-кого из деревенских баб, пришедших осведомиться о здравии травницы. Малуша занялась ими, и Третьяку ничего не оставалось, окромя как тихонько удалиться. Буркнув что-то на прощание, он покинул избу.
Меж тем, весть о случившемся облетела всю деревню. С самого утра бабы собрались возле общего колодца обсуждать лесные «страсти».
- Эй, Третьяк! Поди сюда! – замахали они руками парню, вышедшему со двора травницы. – Сказывай, в каком месте-то волка видал? Нешто он на бабу Светану напасть пытался? Чего стряслось-то?
Стиснув зубы, парень отвечал односложно:
- Худо ей стало… пошто – не ведаю… нынче все, кажись, ладно… отлеживается она… ее покамест тревожить не надобно…
- Ох ты! А про волка-то, про волка! Сказывай! Дюже велик он был?
- Мельком я видал его… в заросли юркнул…
- Ох, спаси Господи! – запричитали бабы, а иные перекрестились. – Вот беда! Зима не началась, а они уж – тут как тут! Ну, лиходеи… теперича и в лес-то сунуться боязно!
- А вы и не суйтесь, - буркнул Третьяк и пошел своею дорогой.
На душе у него было пакостно, невзирая на то, что выглядел он в глазах травницы спасителем. Безразличие Малуши убивало парня. Казалось, сколько и чего бы он для нее ни делал, как ни пытался заслужить долгожданную ласку – все было напрасно. Не надобен он был девке, хоть ты тресни! Будто сквозь него она всякий раз глядела, и это равнодушие порождало в душе Третьяка невольную злобу. Да, не досаду, как прежде, а злобу на весь белый свет и на то, что никак не удается ему добиться желаемого. Хоть лоб в кровь об стену разбивай!
Стиснув зубы, шел он по деревне к себе на двор, дабы приняться за работу. Дома отец в нетерпении ожидал вестей от бабки Светаны, кряхтя на печке от нездоровья. Невестки, Загляда со Златой, с самого рассвета толковали о случившемся накануне, донимая расспросами. Ноги Третьяка восвояси не несли, а делать было нечего. Поглощенный унылыми думами, он не сразу услыхал, что его кто-то кличет. Огляделся по сторонам – и увидал Гостёну с ведерками для воды.
- Постой, Третьяк! Да погоди ты…
Колыхаясь всем телом, она нагнала его по дороге.
- Чего?
- Как баба Светана-то? Небось, к ней захаживал нынче?
- Захаживал… оклемалась маленько.
- А правду сказывают, будто вы давеча волка огромного на краю леса видали, и он едва не напал на вас?!
Третьяк бросил на девку хмурый взгляд.
- Волка видали, но нас он не тронул бы. В зарослях скрылся…
- Ох, а взаправду ты бабу Светану на руках до дому нес?
- Ну.
- Дюже ты парень крепкий, Третьяк! – усмехнулась Гостёна. – Хоть и ростом не вышел!
- Чего-о?
- Ну, ну! Не серчай! Я ж по-доброму, по-свойски…
- По-свойски… ступай, вона, с бабами языком чеши! Мне этой радости и дома довольно…
Но Гостёна все не отставала:
- Ты пошто такой суровый, Третьяк? Нынче-то токмо о тебе и толкуют на деревне! Спасителем величают. Кабы не ты – невесть чего могло с бабой Светаной приключиться!
- Угу.
- Ты на посиделки-то к нам придешь назавтра?
- Навряд ли. Нету охоты…
- А ты приходи, приходи! Чего тебе в избе-то сидеть? Почитай, невесело! Братья с женками своими пущай воркуют, а ты парень свободный! Соберемся завтра, как стемнеет! Ну, придешь?
- Да чего ты привязалась, Гостёнка, ей-Богу?! – отмахнулся Третьяк. – Сказываю: нету охоты. Не до веселья мне…
- Вот потому и негоже в избе киснуть! Не все ж на печи бока пролеживать аки деду старому! Приходи завтра!
- Поглядим.
И он пошел прочь.
- Я тебя ждать буду… - тихо проговорила девка ему вослед. – Моим скоро станешь, моим! И позабудешь о своей прежней зазнобе…
А где-то в глуби леса, на той самой обрядовой поляне, что была Ведагору столь памятна, иные дела творились. Складывал чародей большой костер: нынче ночью, едва луна проглянет из-за туч, сбирался он воззвать к Духу лесному за особым, темным благословением. Испрашивать его было надобно всякий раз, когда являлась нужда силою очистить лес от избытка нечисти да черни болотной.
«Что за хозяин я, ежели в угодьях своих порядок навести не сумею? – с ожесточением мыслил он про себя. – Эдакие гады лесные из топей повыползали, коих прежде долгие годы никто не видывал! Не выжила бы бабка, коли не оказался я рядом! Пошто ж таковые безобразия творятся? Как любушке-то моей по лесу ходить теперь? То змий не простой был: яд его в черный деготь кровь человеческую превращает. Чарами древними, тяжелыми тот яд насквозь пропитан… эх, сам-то насилу управился! Быть бы старухе нынче же в царстве мертвых…»
И не ведал покамест Ведагор, что самим Духом Леса был тот огромный змий ниспослан… не ведал, что травница в то утро явилась в лес заради дела худого: его же собственного сына желала вытравить из чрева матери.
Обо всем этом чародею еще лишь предстояло узнать…
Назад или Читать далее (Глава 21. Обещание)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true