Записки казачьего офицера Андрея Валерьяновича Квитки
Я прибыл в действующую армию в звании адъютанта командующего войсками Харьковского военного округа графа Сумарокова-Эльстон, и по Высочайшему повелению, назначенный состоять в распоряжении походного атамана действующей армии.
Встретив в Галаце, при штабе 2-го корпуса старых товарищей, графа Келлера и подполковника Веригина, и узнав от них, что в состав этого корпуса входит Донская казачья бригада графа Орлова-Денисова, я далее не поехал.
Я давно уже мечтал о поступлении в эту бригаду, так как она первая перешла границу и ожидалось, что она же будет следовать в авангарде действующей армии. Мои товарищи представили меня командиру корпуса, начальнику штаба и командиру бригады графу Орлову-Денисову-(Никитин Николай Федорович).
Заручившись согласием начальства, я отправился в Плоэшти, чтобы представиться походному атаману и получить от него предписание "о прикомандировании к 29-му Донскому казачьему полку".
В Плоэшти я проехал прямо в болгарское конное ополчение, зная, что найду там старых товарищей. В то время, болгарское ополчение, состояло только из офицеров и урядников. Человек 8 молодых офицеров из различных гвардейских кавалерийских полков помещались в одной большой комнате, уставленной кроватями, как спальня в казарме.
Одни сидели за картами, - другие лежали на кроватях, отчаянно курили, пуская клубы дыма в потолок. Меня приняли радушно, со всех сторон посыпались расспросы, стали вспоминать прошлое; давнишние, забытые шутки возбуждали веселый смех.
Скоро, гурьбой отправились мы обедать в сад гостиницы "Молдавская", где за многочисленными столами сидели группами гвардейские офицеры; на короткое время мне даже показалось, что мы перенеслись в один из петербургских ресторанов, куда съезжалось офицерство после разводов или общего парада.
В саду было заметно особенное оживление - в этот вечер Главная квартира праздновала первые полученные ею награды.
На завтра было условлено ехать большой компанией в Бухарест. Шумной толпой разместились мы в вагоне и через два часа высадились в Малом Париже, как румыны называли свою столицу. Остановились в роскошной гостинице "Grand Hôtel du Boulevard" и поместились все вместе в большой зале, обратив ее в общую спальню.
Нашу программу "покутить на всю" мы выполнили добросовестно: были во французском театре, где пелись шансонетки, были в саду у Рашка, ужинали у Брофта и только под утро вернулись домой. Весь следующий день мы бегали по магазинам, делая необходимые покупки для продолжительной кампании, а с вечерним поездом выехали обратно в Плоэшти.
На другой день я представился походному атаману генерал-лейтенанту Фомину и получил от него предписание "о прикомандировании меня к 29-му полку". Распростившись с товарищами, я вернулся в Галац. Мне было разрешено оставаться в Галаце, при штабе полка, впредь до вступления моего в командование 1-й сотней, командир которой, по болезни, уезжал в Россию.
Наш полк, отличившийся уже в первые дни по объявлении войны (здесь русско-турецкая 1877-1878), обещал под начальством молодца-командира, полковника Пономарева, воскресить память о прежних Донских частях.
В шестисотенном составе, - он представлял довольно внушительную самостоятельную единицу, а в соединении с 40-м полком и 4-й Донской батареей нашей бригады, - мог бы предпринять ряд партизанских действий, к которым особенно пригодны казаки; но не суждено было нам следовать примерам Платова, Дениса Давыдова, Фигнера и других.
Полевой штаб приказал отделить 2 сотни для конвоирования интендантских транспортов и 70 казаков передать в распоряжение моряка-лейтенанта Никонова, замышлявшего уничтожить турецкий флот на Дунае с помощью плавательного снаряда капитана Бойтона. Тут невольно возникал вопрос, - на что моряку могли быть пригодны казаки? Но такова участь казаков, - совать их повсюду.
Только прибывали казаки на место расположения других войск, их тотчас же разбирали старшие и младшие начальствующие лица, штабы и управления под предлогом "необходимости ординарцев и вестовых". Казаки брались в услужение, а лошади их поступали в пользование безлошадных офицеров и чиновников.
Казалось бы, что с отделением "неизбежных вестовых и ординарцев", полк мог бы приняться за боевую подготовку людей и лошадей, - ничуть не бывало: ежедневно от полка еще назначались:
- около сотни казаков для исполнения полицейских обязанностей;
- столько же, если не более для конной почты, разбросанной иногда на несколько десятков верст;
- была также дежурная команда по пожарам;
- человек 20 ожидало рассылки пакетов начальствующим лицам - штабам и управлениям;
- и вдобавок, - уходила ли куда пехота, ей, неизвестно для какой надобности, придавали все тех же казаков.
Если принять в соображение весь этот громадный расход людей, то о занятиях нечего было и думать, а между тем, занятия были необходимы, в особенности в двух полках, которые при мобилизации комплектовались людьми, незнающими или забывшими службу.
На войне, - первое условие удачи - сила, т. е. количество и качество людей, их вооружение, а в кавалерии, кроме того, и качество и выносливость лошадей. Полк, как самостоятельная единица, должен обладать этой силой; наш же шестисотенный состав, при полных рядах во взводах (чего едва ли когда либо можно достигнуть) едва удовлетворял боевым требованиям.
И вот, накануне открытия военных действий, когда на казаков ложилась самая тяжелая служба, часто вдали от других войск, без надежды на поддержку, когда полк, особенно уже показавший свою боевую готовность, мог рассчитывать, что "его сзади не оставят", вдруг получил приказание "выделить от него 2 сотни в полном составе для конвоирования транспортов", т. е. для такого дела, для которого просто нужны конные люди, но вовсе не лучше в мире кавалеристы! Скучно.
Единственное наше препровождение времени было, - ходить на пристань к морякам, уже сразившихся с врагом. Вот как рассказывали мне об одном морском подвиге сами участники. В ночь с 13-го на 14-е мая четыре миноноски под командой, первая ("Царевич") - Дубасова (Федор Васильевич) и майора румынской службы Муржеско, вторая ("Ксения") - Шестакова (Александр Павлович), третья ("Джигит") - Персина (Владимир Петрович) и четвертая ("Царевна") - Баля (Митрофан Яковлевич), вышли в Мачинский рукав для атаки стоящих там двух турецких броненосцев и трех пароходов.
Когда Дубасов подходил к монитору "Сейфи", турецкий часовой сделал окрик, Муржеско ответил на него: "Сизим адам" (свои), но за ответом этим последовал выстрел часового, а затем "тревога" на всех судах.
К счастью наших моряков, орудия, направленные на них, дали три осечки. За это время, Дубасов, успел подвести под корму броненосца шест автоматической мины. Последовал взрыв, и часть кормы взлетела на воздух. Тогда Дубасов крикнул: Шестаков, подходи!
Миноноска Шестакова подошла полным ходом, стала борт о борт у середины судна и подвела под киль свою мину. Раздался оглушительный треск, столб огня и обломков высоко поднялся над поверхностью воды. Монитор быстро погружался, но миноноска Шестакова, наполовину залитая водою при взрыве, не могла от него отделиться, так как винт запутался в обломках.
Часть экипажа с погибающего судна успела броситься в шлюпки и случайно, или умышленно, направилась к нашим катерам, но залп пяти матросов заставил их отойти в сторону. Катер Шестакова, преследуемый выстрелами с других судов, выгребался на веслах, покуда не очистился ее винт.
Когда монитор пошел ко дну, и наша флотилия соединилась, вне выстрелов с других судов, на миноносках раздалось дружное ура - все обнимались и поздравляли друг друга с удачей. Несмотря на учащенную стрельбу с турецких судов, у нас не было ни убитых, ни раненых: орудийный огонь, ночью, по малой и быстро движущейся цели недействителен, а от ружейного огня миноноски были предохранены блиндажной рубкой.
Вскоре моряки нас покинули, чтобы ставить ночью минные заграждения. Конечно, место установки мин держалось в строжайшей тайне. А еще через несколько дней пришлось мне распроститься и с моими друзьями Келлером и Веригиным. 11-й корпус передвигался вперед, оставляя в Галаце наш полк, вошедший в состав заступающего 14-го корпуса.
В это же время у турок шла усиленная работа на высотах Буджака; несмотря на 6-ти верстное расстояние, отделяющее нас от противоположного берега Дуная, там было заметно большое движение.
Наш же новый корпусный командир, генерал Циммерман, не теряя времени уже делал рекогносцировку турецких позиций. Наши шлюпки подходили на близкий ружейный выстрел, но неприятель не открывал огня. Эта рекогносцировка нам понравилась - она обещала предприимчивого начальника.
В Галаце мы посещали театр, где разыгрывались патриотические драмы; но чаще проводили вечера у Проспера в оживленной беседе. Весь наш интерес состоял в ожидании, со дня на день, переправы через Дунай и встреч передовых отрядов с неприятелем.
В ночь 20-го апреля, десятка два турок переплыли на фелюге через Дунай, высадились недалеко от Рени и напали на наш сторожевой пост. Из трех солдат на посту один был убит наповал, другой смертельно ранен, третий же, тоже раненый, успел дать тревогу. От взвода улан, находившихся вблизи, двое поскакали вперед, остальные следовали за ними на рысях.
Вдруг, среди безмолвия ночи, раздались выстрелы и навстречу взводу вынеслись обратно обе лошади разъезда, - без седоков. Уланы мчались вперед, уже выручать товарищей или отомстить за них, но на берегу Дуная неприятеля уже не было, а слышался только плеск весел в той стороне, где в глубокой тьме исчезала черная тень фелюги.
Наши открыли огонь вслед уплывавшему врагу, им отвечали, - однако перестрелка ничего не дала. В наступившей тишине далеко раздался слабый стон - это был один из посланных вперед уланов: он был тяжело ранен, другой лежал тут же, но уже мертвый.
После, наши войска каждую ночь ожидали нападения рекогносцировочных отрядов; за исключением пары случаев, турками не было выказано особой предприимчивости и смелости. Казачьи посты и пикеты зорко наблюдали за неприятельским берегом, а 4-х орудийная осадная батарея и две полевые, расположенные между Барбошем и Галацом, направили свои орудия на турецкие броненосцы и укрепления у Буджака и Мачина.
Вскоре я вступил в командование 1-й сотней и переехал на жительство на Барбошскую позицию.
При приезде на утес Барбоша в обеденное время, я застал всех офицеров в просторном шалаше-кухне, на живую руку связанном из хвороста и соломы, полулежавших вокруг общей миски.
Меня на первый раз немного смутили расстёгнутые рубахи и босые ноги обедающих, и несколько секунд не решался опустить предложенную мне оловянную ложку в подернутые густым, желтым жиром щи, но, чтобы не дать заметить им мои колебания, я, скрепя сердце, уселся между новыми товарищами и принялся за еду, приглядываясь к заведенным порядкам.
На Барбоше мне, однако, пришлось оставаться недолго. Командир полка приказал мне вступить в командование неполными сотнями, расположенными у Галаца, для несения караульной службы.
В один из вечеров меня посетили граф Орлов-Денисов и командир полка; я отрапортовал о состоянии части и обошел с ними наш неприветливый бивак. Вероятно, сжалившись над моим незавидным положением, мои начальники пригласили меня ужинать в ресторан Проспера. Не в веселом настроении была наша ужинающая компания, а тут еще, как на беду, разнесся слух, что "наша бригада, в полном составе, назначается для конвоирования транспортов в Румынии".
На следующее утро, мне было приказано отвести в Браилов казаков, расположенных у Галаца, присоединиться к сотням нашего полка, там находящимся, и подчинить себе все эти части.
С рассветом я прибыл на наш бивак, но выступить ранее часу пополудни не оказалось возможным: часть людей поздно вернулась из расхода, другие копались с укладкой нехитрого казачьего обоза. Командир полка, прибывший на бивак перед нашим выступлением, сказал несколько напутственных слов и обещал скоро быть в Браилове. Мой отряд был готов к выступлению.
По отъезде командира полка, я скомандовал "смирно", но казаки продолжали болтать и переезжали с места на место, не обращая никакого внимания на присутствие начальства. Я был знаком с обыкновением казаков испытывать нрав нового начальника: если бы они заметили малейшее послабление, то непременно бы этим воспользовались, - чтобы жилось привольнее, и тогда мне пришлось бы прибегать к крутым мерам для сдерживания порывов неповиновения.
Строгие взыскания, наложенные немедленно на виновных, сразу ввели порядок. Мы тронулись в путь.
Я вызвал песенников вперед, но из рядов никто не выезжал; вахмистр пояснил, что все они поют, или, как выражаются казаки, играют песни, и действительно, запевала затянул и 120 голосов дружно подхватили: "Казак-казачок, казак - миленький дружок".