Март 1986 года. Москва. В тот день Евдокия Артемовна Лебедева впервые переступила порог кабинета номер 207. Научно-исследовательский институт имени Королева на Профсоюзной улице. Огромное серое здание сталинской постройки с колоннами у входа и барельефами рабочих и ученых. Внутри пахнет свежей краской, линолеумом и сигаретным дымом из курилки.
Евдокия Артемовна Лебедева, 28 лет, поднимается по широкой мраморной лестнице на второй этаж. В руках у нее папка с документами. Диплом МГУ, красный, с отличием, филологический факультет. Трудовая книжка, почти пустая. Всего две записи: год на кафедре, год в районной библиотеке. Характеристика от декана. Рекомендательное письмо от научного руководителя. Она волнуется. Три года она искала нормальную работу в Москве. Три года металась по инстанциям, ходила на собеседования. Филолог без связей в Москве, середина 80-х. Это никто.
Школы переполнены, издательства берут только своих, библиотеки платят копейки. И вот, наконец, повезло. Через знакомую матери, которая работала в отделе кадров, ее взяли секретарем-референтом к заместителю директора по научной работе. Престижное место. Оклад 180 рублей. Огромные по тем временам деньги. Плюс обещали поставить в очередь на квартиру, дать комнату в общежитии на первое время.
Евдокия останавливается перед дверью с табличкой. Заместитель директора по научной работе, доктор технических наук Бармин И.В. На ней синий костюм, купленный специально к этому дню на последние деньги. Стучит.
— Войдите! — слышится из-за двери. Голос мужской, спокойный, интеллигентный.
Она входит. Кабинет просторный, светлый. Окна на юг. Весеннее солнце заливает комнату. Книжные шкафы от пола до потолка. На стенах дипломы в рамках, фотографии. Бармин с академиками. Бармин на трибуне съезда. Бармин получает награду из рук министра.
За массивным письменным столом сидит мужчина лет 50. Высокий, худощавый, седеющие волосы аккуратно зачесаны назад. В очках в тонкой оправе. Костюм темно-серый, хорошего качества, явно не из универмага. Галстук, запонки. Он встает, когда она входит. Протягивает руку.
— Игнатий Всеволодович Бармин. Очень рад. Вы, надо полагать, Евдокия Артемовна.
Она пожимает руку. Рукопожатие крепкое, сухое, короткое.
— Да, здравствуйте, Игнатий Всеволодович.
— Присаживайтесь, пожалуйста. — Он указывает на кресло напротив стола. — Мне много о вас рассказывали. Красный диплом, МГУ, филологический факультет, специализация на французской литературе XIX века. Впечатляет. У нас здесь, конечно, не Сорбонна, но грамотный референт очень нужен. Я веду переписку с зарубежными коллегами. Часто приходят статьи на французском, английском. Нужен человек, который может не просто перевести, а понять суть.
Евдокия слушает и не может поверить своему счастью. Интеллигентный человек, ученый, доктор наук. Говорит с ней как с равной, не как с подчиненной. Это так не похоже на предыдущие места работы, где начальники орали, хамили, считали секретарш бесплатным приложением к мебели.
— Я готова работать, — говорит она. — Очень хочу быть полезной.
Бармин улыбается. Улыбка приятная, отеческая.
— Уверен, что у нас все получится. Давайте я покажу вам ваше рабочее место.
Он выходит из-за стола, открывает дверь в соседнее помещение. Там небольшая комната метров 12. Письменный стол, пишущая машинка, телефон, два шкафа для документов, окно с видом на березы.
— Здесь вы будете работать. Ваши обязанности: прием входящей корреспонденции, первичная сортировка, перевод иностранных писем, набор текстов, ведение моего рабочего графика. По пятницам планерки с отделами. Вы будете вести протоколы. Ничего сложного. Думаю, справитесь.
Евдокия смотрит на комнату и чувствует, как внутри распускается надежда. Свое рабочее место, свое окно, никаких толп коллег, никакой коммуналки в офисе. Тишина, порядок, интеллигентный начальник.
— Спасибо, Игнатий Всеволодович, я постараюсь вас не подвести.
— Уверен в этом, Евдокия Артемовна.
Первые две недели работы проходят как в сказке. Бармин корректен, учтив, даже галантен. Он здоровается по утрам, интересуется, как она устроилась в общежитии, советует, где лучше обедать, какую столовую выбрать. Когда она не справляется с переводом сложного технического термина, он терпеливо объясняет, не раздражаясь. Коллеги в институте смотрят на нее с завистью. «Попасть к Бармину в референты – это удача».
Он никогда не орет. Он не заваливает работой в последний момент. Он платит премии. Его предыдущая секретарша, тетя Нина, проработала у него 12 лет и ушла на пенсию, оставив самые теплые отзывы. Евдокия расслабляется. Она думает... Вот оно, наконец-то, повезло. Хорошая работа, хороший начальник, перспективы. Еще немного и дадут комнату побольше, потом квартиру. Можно будет вызвать мать из Воронежа, зажить нормальной жизнью.
Но на третью неделю что-то меняется, незаметно. Как смещается тень, когда солнце клонится к закату. Бармин просит ее остаться после работы. Нужно срочно набрать письмо министру. Завтра отправка, не успеваем. Евдокия соглашается, конечно. Все уже ушли, в коридорах тихо, только охранник внизу дремлет над газетой.
Она сидит за пишущей машинкой, стучит по клавишам. Бармин диктует, ходит по кабинету, руки за спиной. Голос ровный, спокойный. Текст сухой, канцелярский. «Касательно финансирования научных разработок, довожу до вашего сведения, прошу рассмотреть вопрос». Потом он подходит к двери и поворачивает ключ в замке. Щелчок.
Евдокия оборачивается.
— Зачем вы закрыли дверь?
Бармин улыбается. Та же отеческая приятная улыбка.
— Не хочу, чтобы нам мешали. Знаете, Евдокия Артемовна, мне кажется, нам нужно поговорить о вашей карьере, о ваших перспективах.
Он подходит ближе, садится на край ее стола. Совсем близко. Слишком близко.
— Вы очень способная девушка, образованная, красивая. У вас большое будущее в нашем институте. Но, понимаете, здесь все зависит не только от диплома. Здесь важны отношения, доверие, близость. — Он протягивает руку и касается ее плеча. — Я могу вам очень помочь, душенька моя. Квартира, зарплата, повышение – все в моих руках. Но для этого нужно, чтобы мы были ближе. Понимаете, о чем я?
Евдокия замирает. Внутри все холодеет. Она понимает. Она слышала эти интонации раньше. В троллейбусе, когда пьяный мужик прижимался сзади. В очереди в магазине, когда сосед шептал непристойности. Но это же доктор наук. Это же уважаемый человек. Это же интеллигент.
— Игнатий Всеволодович, я не понимаю, о чем вы, — говорит она, отодвигая стул.
Бармин смеется. Смех мягкий, снисходительный.
— Ну что вы, Евдокия Артемовна? Вы умная женщина. Вы прекрасно понимаете. Я предлагаю вам сделку, взаимовыгодную. Вы молодая, привлекательная. Я одинокий человек, жена не понимает, дома скучно. Мы можем скрасить друг другу будни. И вам польза, и мне приятно.
Он снова тянется к ней. Она отскакивает, встает.
— Я не хочу этого. Я пришла работать. Не для этого.
Лицо Бармина меняется. Улыбка исчезает. Глаза становятся холодными, жесткими.
— Не хотите? Очень жаль. Значит, вы мне не подходите. Увольняйтесь.
— Что?
— Вы меня слышали. Пишите заявление по собственному желанию. Завтра последний день.
— Но почему? Я же хорошо работаю.
— Работаете неудовлетворительно. Вот и вся причина. Можете пойти жаловаться, только это бесполезно. Кому вы будете жаловаться? Директору? Он мой друг 30 лет. Парткому? Там мои люди сидят. Профсоюзу? Засмеют. Секретарша обвиняет доктора наук в домогательствах. Ага, конечно, поверим.
Евдокия стоит, сжимает кулаки, чувствует, как подступают слезы. Но она не плачет. Еще нет.
— Я подам в суд.
Бармин хохочет.
— В суд? Милочка, с какими доказательствами? Свидетели есть? Записи? Ничего у вас нет. А у меня есть характеристика на вас. Могу написать, что вы ленивая, безответственная, грубая с коллегами. С такой бумажкой вас в Москве никуда не возьмут. Поедете домой, в свой Воронеж. К маме. Будете в районной библиотеке книжки выдавать за 300 рублей.
Он встает, подходит к двери, открывает ее.
— Думайте до завтра. Если передумаете, остаетесь. Но на моих условиях. Если нет, пишите заявление. Свободны.
Евдокия выходит из кабинета. Ноги ватные, в ушах звенит. Она идет по пустому коридору, спускается по лестнице, выходит на улицу. Апрель, вечер, холодно. Она стоит у ворот института и понимает. Она в ловушке.
Евдокия приходит в комнату в общежитии на Профсоюзной. Восемь квадратных метров. Кровать, стол, шкаф, раковина. Окно во двор. Соседки три девушки из провинции, такие же приезжие, работают в проектных институтах. Она ложится на кровать и смотрит в потолок. Думает. Взвешивает. Что делать?
Вариант первый. Уволиться прямо завтра. Написать заявление. Уйти с гордо поднятой головой. Но тогда что? Комнату в общежитии дают только работникам института, значит, выселят. Вернуться к матери в Воронеж. Там ее ждет двухкомнатная квартира на окраине, завод, где мать работает нормировщицей, серая жизнь без перспектив. Три года она пробивалась в Москву. Три года жила в углу у дальней родственницы, перебивалась случайными заработками. И вот, наконец, зацепилась. И теперь все потерять?
Вариант второй. Согласиться на его условия. Стать любовницей начальника, получить квартиру, повышение, деньги. Многие так живут. Она же знает девушек, которые сожительствуют с женатыми начальниками ради карьеры. Говорят, ничего страшного, закрой глаза, потерпи, зато потом заживешь. Но Евдокия не может. Она не хочет. Сама мысль о том, что этот человек прикоснется к ней, вызывает тошноту.
Вариант третий – пожаловаться. Но кому? Бармин прав, у нее нет доказательств. Он умный, опытный, он не оставляет следов, никаких записок, никаких писем, все на словах, с глазу на глаз. Кому поверят – ему, заслуженному ученому, члену партии, лауреату премий, или ей, никому неизвестной секретарше? Она лежит до утра, не может заснуть.
К рассвету принимает решение. Останется. Будет терпеть. Но даст ему отпор, насколько сможет. Может быть, он отстанет. Может быть, ему надоест. Может быть, через год-два она найдет другую работу и сбежит. Надо просто продержаться.
На следующее утро она приходит на работу. Бармин встречает ее в дверях кабинета. Улыбается.
— Ну что, Евдокия Артемовна, надумали?
— Я остаюсь работать, — говорит она твердо. — Но только работать, ничего больше.
Бармин смеется.
— Посмотрим, время покажет.
Начинается медленная планомерная осада. Бармин действует методично, как опытный полководец. Он не нападает в лоб, он создает систему. Сначала мелочи. Он находит предлоги подойти близко, принести документы, показать что-то в бумагах, поправить упавшую со стола ручку. При этом обязательно касается ее руки, плеча, поясницы. Быстро, как бы случайно. Но Евдокия чувствует, это не случайность.
Он делает комплименты. «Какое у вас сегодня платье красивое, Евдокия Артемовна! Вы так хорошо пахнете! Вы сегодня особенно прекрасны!» Комплименты вроде бы невинные, но в его интонации, в его взгляде есть что-то липкое, противное. Потом он начинает вызывать ее в кабинет после работы. Всегда находится причина. Срочное письмо, важный отчет, нужно подготовить документы к утру. Евдокия не может отказаться. Это ее работа. Она остается. Они одни в пустом здании.
Бармин диктует, ходит по кабинету, потом вдруг останавливается за ее спиной. Кладет руки ей на плечи.
— Вы напряжены, Евдокия Артемовна. Нужно расслабиться.
Она вскакивает, отходит.
— Не надо, пожалуйста.
Он вздыхает.
— Но что вы как партизанка? Я же ничего плохого не делаю. Просто хочу, чтобы вам было хорошо, чтобы вы чувствовали себя нужной, ценной.
Она молчит, возвращается за стол, продолжает печатать. Руки дрожат, клавиши стучат неровно. Бармин смотрит на нее и улыбается. Он знает, время работает на него.
Через месяц начинаются командировки. Бармин едет на конференцию в Ленинград, берет ее с собой. Нужен референт, нужен переводчик. Евдокия не может отказаться. Это служебное задание. В гостинице он бронирует номера рядом, смежные, с дверью между ними. Вечером, когда конференция закончилась, он стучит в эту дверь.
— Евдокия Артемовна, давайте обсудим завтрашний доклад. Зайдите ко мне.
Она заходит. Он в халате, на столе бутылка коньяка, два бокала.
— Выпьем за успех?
— Я не пью.
— Ну, хоть чуть-чуть, для настроения.
Она отказывается. Он наливает себе, пьет, смотрит на нее.
— Знаете, Евдокия Артемовна, вы очень глупая женщина. Вы могли бы жить хорошо. Я мог бы дать вам все. Квартиру, машину, поездки за границу. Но вы упрямитесь. Зачем?
— Я не продаюсь.
— Все продаются. Вопрос только в цене.
Он встает, подходит, пытается обнять. Она вырывается, убегает в свой номер, запирает дверь. Слышит, как он смеется за стеной.
— Ничего, душенька, рано или поздно ты сдашься.
Евдокия сидит на кровати, обхватив колени руками, и плачет. Тихо, чтобы он не услышал. Она понимает, он не отстанет. Он будет давить, давить, давить, пока она не сломается.
Когда они возвращаются в Москву, Евдокия идет в партком института. Просит приема у секретаря. Пожилой мужчина, орденоносец, бывший фронтовик.
— Слушаю вас, товарищ Лебедева.
Она рассказывает, осторожно выбирая слова. Говорит, что заместитель директора Бармин ведет себя некорректно, делает недвусмысленные предложения, она чувствует себя некомфортно. Парторг слушает, хмурится.
— Доказательства есть?
— Нет, но...
— Свидетели?
— Нет, он всегда наедине.
Парторг перебивает.
— Девушка, вы понимаете, что обвиняете члена КПСС, доктора наук, заслуженного работника? Вы понимаете серьезность обвинений?
— Понимаю, но он действительно...
— Прекратите. У вас нет никаких доказательств. Есть только ваши слова. А Игнатий Всеволодович работает в институте 28 лет. Безупречная репутация. Неужели вы думаете, что я поверю вашим наветам?
— Это не наветы, это правда.
Парторг встает.
— Разговор окончен. И вот что я вам скажу. Клевета на партийного работника – это статья. Уголовная. Можете оказаться в очень неприятной ситуации. Так что советую забыть эту глупую затею и работать, для чего вас наняли. Свободны.
Евдокия выходит из кабинета. Она в отчаянии. Дороги назад нет, дороги вперед тоже. Она возвращается на рабочее место. Бармин встречает ее с усмешкой.
— Ходили жаловаться? Ну и как, помогло?
Он знает. Конечно, знает. Парторг ему уже позвонил.
— Запомните, Евдокия Артемовна, вы здесь никто. У вас нет ни связи, ни защиты. Есть только я. И чем быстрее вы это поймете, тем легче вам будет жить.
Вечером Евдокия звонит подруге по университету Людмиле, которая вышла замуж и уехала в Казань.
— Люда, я не знаю, что делать. Тут такое творится.
Она рассказывает. Подруга слушает, вздыхает.
— Дуся, уезжай, брось все, вернись в Воронеж, здоровье дороже.
— Но я три года пробивалась в Москву. И что?
— Теперь будешь терпеть домогательства ради московской прописки? Оно того стоит?
Евдокия молчит, не знает, что ответить.
— Я подумаю, — говорит она и кладет трубку.
Она думает всю ночь. К утру решение созрело. Она никуда не уедет. Она останется, но она будет сопротивляться. Изо всех сил, пока хватит сил. Только она еще не знает, что сил не хватит. Что через несколько месяцев она сломается, и что именно в момент слома в ее голове родится план, который изменит все.
***
Лето 1986 года. Москва задыхается от жары. 32 градуса в тени. Кондиционеров нет, только вентиляторы гоняют горячий воздух по кабинетам. Евдокия сидит за столом в легком ситцевом платье, вытирает пот со лба, печатает очередной отчет.
Прошло 4 месяца с того разговора в кабинете Бармина. 4 месяца медленной, изматывающей осады. Бармин не сдается. Каждый день он находит новый способ надавить, унизить, напомнить, кто здесь хозяин. Он создал систему, планомерную, продуманную, от которой невозможно увернуться.
Утром, когда Евдокия приходит на работу, он обязательно заходит к ней в кабинет. Подходит сзади, когда она сидит за столом, кладет руки ей на плечи.
— Доброе утро, душенька! Как спалось?
Его руки скользят вниз, к ключицам. Евдокия замирает, сжимается, но не отталкивает. Она боится. Если оттолкнет, он разозлится. Если разозлится, накажет.
— Хорошо спалось, Игнатий Всеволодович, — отвечает она тихо.
Он смеется, наконец убирает руки, уходит к себе в кабинет. Днем он вызывает ее для диктовки. Но это не обычная диктовка. Он садится в кресло, она садится на стул напротив с блокнотом. Он диктует, а сам смотрит на нее. Не на лицо, ниже, на вырез платья, на ноги, на колени.
— Вам не жарко, Евдокия Артемовна? Может, расстегнете еще одну пуговицу?
Она молчит, продолжает писать.
— Я спрашиваю, вам не жарко?
— Нет, нормально.
— Жаль, а то я бы не возражал посмотреть.
Он хохочет. Евдокия краснеет, опускает глаза. Пишет быстрее, лишь бы закончить и уйти.
Вечером он находит причину оставить ее после работы. Всегда есть причина. Срочное письмо, важный документ, отчет, который нужен к утру. Евдокия остается. Все сотрудники расходятся, коридоры пустеют, лифты затихают. Она и он. Одни в огромном здании.
Бармин запирает дверь своего кабинета, говорит, чтобы не мешали. Но мешать некому, все уже ушли. Он диктует, ходит по кабинету, останавливается за ее спиной. Наклоняется, будто смотрит, что она печатает. Его дыхание на ее шее, его рука на ее плече.
— Вы так хорошо пахнете, Евдокия Артемовна. Какие духи?
— Никакие.
— Не может быть. Такой чудесный аромат.
Его рука скользит ниже, к спине. Евдокия вскакивает.
— Мне нужно идти.
— Поздно уже. Никуда вы не пойдете. Работа не закончена.
— Я устала.
Бармин меняется в лице. Улыбка исчезает. Голос становится жестким.
— Устала? Вам платят зарплату, чтобы вы работали, а не ныли. Садитесь и печатайте. Или хотите, чтобы я написал на вас докладную за отказ от исполнения служебных обязанностей?
Евдокия садится, печатает. Руки дрожат. Он стоит за спиной, смотрит, потом снова кладет руки ей на плечи, массирует.
— Расслабьтесь, вы так напряжены, я же не враг вам, я хочу помочь.
Его руки скользят к шее, к волосам, он гладит ее волосы. Евдокия сидит как каменная, не дышит.
— Знаете, Евдокия Артемовна, вы очень привлекательная женщина. Я думаю о вас постоянно. Мне хочется быть ближе, гораздо ближе.
Его руки спускаются к плечам, ключицам. Евдокия вскакивает, отходит к двери.
— Не надо, пожалуйста!
Бармин вздыхает.
— Опять вы за свое. Но сколько можно? Я же вежливо прошу. Я же не насилую. Я предлагаю по-хорошему. Почему вы так упрямитесь?
— Я не хочу этого!
— Не хотите сейчас, но захотите. Рано или поздно все хотят, потому что альтернатива хуже.
Евдокия молчит, она понимает, о чем он. Бармин подходит ближе, говорит тихо, почти шепотом.
— Слушайте меня внимательно. Вы можете делать вид, что сопротивляетесь. Можете убегать, отворачиваться. Но в конце концов вы сдадитесь, потому что у вас нет выбора. Хотите квартиру? Будете послушной? Получите. Хотите повышения? Будете покладистой? Повышу. Хотите остаться в Москве? Тогда делайте, что я говорю. А если нет, то через месяц окажетесь в Воронеже. Без работы, без прописки, без будущего. Выбор за вами.
Он отходит, садится в кресло, закуривает.
— Думайте. А пока доделывайте письмо. И можете идти.
Евдокия дрожащими руками заканчивает печатать, выходит из кабинета, спускается по лестнице. На улице темно, девять вечера. Она идет к остановке, садится в троллейбус, доезжает до общежития. В комнате она ложится на кровать и смотрит в потолок. Не плачет, слез уже не осталось, просто лежит.
Так продолжается месяц, два, три. Каждый день одно и то же. Прикосновения, намеки, угрозы, обещания. Давление, давление, давление. Евдокия худеет, перестает есть, только пьет чай и курит. Раньше не курила, теперь выкуривает по полпачки в день. Не может спать, лежит до утра, смотрит в темноту. Покупает в аптеке валерьянку, пьет по 20 капель на ночь. Не помогает.
Соседки в общежитии замечают.
— Дуся, ты чего такая? Заболела?
— Нет, просто устаю на работе.
— Ты вся желтая, сходи к врачу.
— Схожу, схожу.
Но она не ходит. Какой врач поможет от того, что происходит?
Осень 1986. Октябрь. Начинаются командировки. Бармин едет на конференцию в Киев, берет Евдокию. В Ригу берет. В Минск берет. Каждый раз одна и та же история. Гостиница, смежные номера, вечером он стучится к ней.
— Евдокия Артемовна, составим график на завтра.
Она впускает. Не может не впустить. Это начальник. Это служебные вопросы. Он заходит, садится на кровать, хлопает рядом.
— Садитесь, не стойте.
Она садится на стул у стола.
— Нет, сюда, сядьте рядом.
— Игнатий Всеволодович, давайте просто обсудим график.
— Потом обсудим, сначала поговорим. Вы знаете, Евдокия Артемовна, я очень одинок. Жена меня не понимает. Дома холодно, пусто. А вы такая теплая, живая. Мне с вами хорошо.
Он тянется к ней. Она встает, отходит.
— Мне нужно идти.
— Никуда вы не пойдете. Мы в командировке. Вы обязаны быть на связи с руководителем.
Он встает, подходит, обхватывает ее за талию. Евдокия вырывается, бежит к двери, выскакивает в коридор, слышит, как он кричит вслед.
— Сколько можно упрямиться?!
Она забирается в свой номер, запирается, дрожит всю ночь. Утром спускается к завтраку. Бармин сидит за столиком, читает газету. Видит ее, улыбается.
— Доброе утро, Евдокия Артемовна! Как спалось?
Как будто ничего не было. Как будто не было ночного кошмара. Евдокия понимает. Он играет в игру. Он может ждать. Он уверен, что рано или поздно она сдастся.
Ноябрь, декабрь, холода, Москва в снегу. Евдокия ходит на работу, как на каторгу. Каждый день борьба. Каждый день надо изворачиваться, уклоняться, убегать. Она устала. Смертельно устала.
Вечером, в конце декабря, Бармин вызывает ее в кабинет. Говорит, нужно обсудить план на следующий год. Она заходит. Он сидит за столом, перед ним бутылка советского шампанского и два бокала.
— Новый год скоро. Выпьем за успехи.
Евдокия качает головой. Бармин наливает, протягивает ей бокал.
— Не отказывайте, это традиция.
Она берет бокал, он чокается с ней, пьет. Она делает глоток, шампанское кислое, противное. Бармин встает, подходит, берет ее за руку.
— Евдокия Артемовна, сколько можно сопротивляться? Полгода прошло, вы измучились, я вижу. Зачем вам это? Сдайтесь, будет легче. Я позабочусь о вас. Дам квартиру, повышу зарплату, вы будете жить хорошо. Только перестаньте бороться.
Евдокия смотрит на него. На его седеющие волосы, на очки, на самодовольную улыбку. На руку, которая сжимает ее запястье. И вдруг что-то внутри нее ломается. Не в плохом смысле, в хорошем. Ломается страх. Она резко вырывает руку.
— Нет, никогда. Делайте, что хотите, увольняйте, пишите докладные, выгоняйте, мне все равно. Но я не сдамся. Никогда!
Бармин смотрит на нее, хмурится.
— Ах так, ну хорошо. Тогда готовьтесь к последствиям.
Евдокия выходит из кабинета, идет к себе, берет сумку, уходит домой. В общежитии она ложится на кровать и плачет. Впервые за полгода плачет по-настоящему, на взрыд. Потому что поняла, она проиграла. Он ее сломает, рано или поздно, но сломает. Потому что он сильнее, у него власть, деньги, связи, а у нее ничего.
Но тут сквозь слезы в ее голове возникает мысль, странная мысль, опасная мысль. А что, если не сдаваться? Что, если не убегать? Что, если остаться, но начать собирать доказательства?
Она садится на кровать, вытирает слезы, думает. Доказательства, записи, документы. Если я не могу уйти, я его уничтожу. Не сейчас, потом, через год, через пять лет, но уничтожу. Так рождается план. План, который займет пять лет ее жизни. План, который превратит ее в человека, которого Бармин будет бояться больше всего на свете.
***
Январь 1987 года. Морозная московская зима. Минус 20 на улице. Евдокия Лебедева идет по Тверской улице, закутанная в старое пальто, платок на голове. Она направляется на встречу, которая изменит ее жизнь. Три дня назад она позвонила брату в Подмосковье. Владимир старше ее на 7 лет, инженер на заводе, радиолюбитель. Свободное время чинит магнитофоны, телевизоры, возится с платами и микросхемами.
— Володя, мне нужна твоя помощь, — сказала она в трубку.
— Что случилось, Дося?
— Мне нужен диктофон, маленький, такой, чтобы можно было незаметно носить с собой.
Владимир помолчал.
— Зачем тебе диктофон?
— Не спрашивай, просто помоги. Достанешь?
— Евдокия, это серьезная вещь. Диктофоны просто так не продаются. Это спецоборудование. Где я возьму?
— У тебя же знакомые есть, те, кто списанную технику продают.
Володя вздохнул.
— Есть. Но это дорого. Очень дорого. И потом, Дуся, ты понимаешь, что это не игрушка. Если тебя с таким поймают...
— Не поймают. Сколько стоит?
— 250 рублей. Может, дороже.
Евдокия поперхнулась. 250 — это почти две ее месячных зарплаты.
— Достану деньги. Когда сможешь привезти?
— Приезжай в субботу. Постараюсь найти.
Теперь в эту субботу она едет к брату. В сумке конверт с деньгами. Она взяла в долг у соседки по общежитию 100 рублей. Еще 100 наскребла из своих скудных сбережений, а оставшиеся 50 заняла у подруги по институту. Владимир встречает ее на станции. Они идут к нему домой молча.
В квартире, маленькой двушке на окраине Мытищ, брат достает из ящика стола небольшую коробку.
— Вот. Японец. Сони. Микрокассетный. Размером с сигаретную пачку. Батарейки хватает на два часа записи. Качество хорошее. Голос слышно четко.
Он открывает коробку. Внутри черный прямоугольник, компактный, легкий. К нему идут три микрокассеты и инструкция на японском с русскими пометками карандашом.
— Как им пользоваться?
Владимир показывает.
— Вот кнопка записи, вот воспроизведение, вот регулятор громкости. Микрофон встроенный, чувствительный. Если положишь в сумку, запишет разговор на расстоянии до трех метров.
Евдокия слушает, кивает, берет диктофон в руки. Легкий, холодный, пластиковый. Ее оружие. Володя смотрит на нее серьезно.
— Дуся, я не спрашиваю, зачем тебе это, но будь осторожна. Если запалят с такой штукой, проблемы будут большие. Скажут, что шпионишь, стучишь, собираешь компромат, могут статью пришить.
— Не пришьют, никто не узнает.
— А зачем тебе вообще записывать кого-то?
Евдокия смотрит ему в глаза.
— Чтобы защититься.
Владимир молчит. Потом обнимает сестру.
— Береги себя.
Евдокия возвращается в Москву. Дома, в комнате общежития, она закрывается на ключ. Достает диктофон. Вставляет батарейки. Нажимает кнопку записи. Говорит.
— Сегодня 12 января 1987 года. Меня зовут Евдокия Артемовна Лебедева. Я работаю секретарем-референтом у заместителя директора Бармина Игнатия Всеволодовича. Он домогается меня, угрожает увольнением, шантажирует. Я начинаю собирать доказательства.
Она останавливает запись, перематывает назад, слушает. Ее голос звучит ясно, без помех. Работает. Теперь нужно научиться пользоваться. Она тренируется несколько дней. Прячет диктофон в разные места. В сумку, в карман пальто, в ящик стола. Проверяет, как хорошо записывается звук. Пробует разные расстояния.
Понедельник. Она идет на работу. В сумке. Под документами лежит диктофон. Она заранее включила запись. Утро проходит спокойно. Бармин не вызывает. Евдокия сидит в своем кабинете, работает. В обед выключает запись, перематывает, слушает. Записалось все. Стук клавиш пишущей машинки, телефонные звонки, ее собственное дыхание.
Вечером Бармин заходит к ней.
— Евдокия Артемовна, зайдите ко мне, нужно продиктовать письмо.
Она берет блокнот, сумку оставляет на стуле. В сумке включен диктофон, заходит в кабинет Бармина, садится напротив. Он диктует какую-то техническую бумагу, Евдокия записывает. Все нормально, как обычно. Потом Бармин встает, подходит к ней, кладет руку на плечо.
— Вы сегодня какая-то напряженная, Евдокия Артемовна.
— Нет, все в порядке.
— Не похоже. Может, проблемы какие? Поделитесь, я помогу.
Его рука скользит к шее. Евдокия сидит неподвижно, не вскакивает, как раньше. Просто сидит, молчит.
— Видите, уже лучше, — говорит Бармин. — Вы расслабляетесь, начинаете понимать, что я не враг.
Он наклоняется ближе. Евдокия чувствует запах его одеколона, дешевого советского одеколона «Шипр».
— Знаете, Евдокия Артемовна, я думал о вас всю неделю. Мы могли бы хорошо проводить время вместе, если бы вы не были такой упрямой.
Она молчит.
— Ну что вы молчите? Скажите что-нибудь.
— Что вы хотите услышать, Игнатий Всеволодович?
Он смеется.
— Хочу услышать, что вы согласны, что вы перестанете сопротивляться, что вы будете послушной девочкой. И тогда я дам вам квартиру, хорошую квартиру, в центре. Хотите?
Евдокия встает.
— Мне нужно идти, уже поздно.
Бармин хватает ее за руку.
— Никуда вы не пойдете. Я с вами еще не закончил. Вы будете меня слушать? Или забыли, кто здесь начальник?
— Не забыла.
— Тогда сядьте и слушайте. Я устал от вашего сопротивления. Полгода я терплю. Полгода веду себя вежливо, по-человечески. А вы что? Отворачиваетесь, убегаете, делаете вид, что вас насилуют. Надоело. Или вы будете покладистой, или увольняетесь. Завтра же. Понятно? Вот и отлично, так что решайте, либо вы моя, либо вон из института.
Он отпускает ее руку, Евдокия выходит из кабинета, идет к себе, берет сумку, выключает диктофон, уходит. Дома она дрожащими руками перематывает кассету назад, включает воспроизведение, слушает. Голос Бармина кристально чистый:
«Или вы будете покладистой, или увольняетесь. Завтра же. Понятно?» Ее голос. «Понятно». Его голос. «Вот и отлично. Так что решайте. Либо вы моя, либо вон из института».
Евдокия останавливает запись. Сидит на кровати. Улыбается. Впервые за полгода улыбается. Есть. Первая запись. Прямая угроза. Шантаж. Доказательства. Она достает тетрадь, пишет. «Кассета номер 1. 14 января 1987 года. Бармин угрожает увольнением, требует покладистости. Цитата. Либо вы моя, либо вон из института».
Она убирает кассету в коробку, прячет в шкаф, под белье. Теперь начинается настоящая работа. Она будет записывать каждый разговор, каждую угрозу, каждое непристойное предложение. Она будет вести дневник, собирать факты, копить доказательства. Год, два, три, сколько потребуется. Но в конце она его уничтожит.
***
Прошло пять лет. Пять лет Евдокия Артемовна Лебедева живет двойной жизнью. Днем она покорная секретарша, ночью она архивариус своего кошмара.
1991 год. Весна. Евдокии 33 года. Она все еще работает у Бармина. Все еще терпит. Но теперь она терпит с целью. В ее комнате в общежитии, в старом чемодане под кроватью, лежат 293 аудиокассеты. Каждая пронумерована, каждая подписана. Каждой прилагается запись в толстой тетради. Дата, место, краткое содержание, важные цитаты.
Кассета номер 57. Март 1988 года. Командировка в Ленинград. Бармин пытается войти в мой номер ночью, стучит в дверь, кричит. «Открой, дура, все равно рано или поздно сдашься». Кассета номер 123. Ноябрь 1989 года. Кабинет. Бармин говорит. «Ты моя вещь. Я тебя купил этой работой, этой комнатой, и будешь делать, что скажу». Кассета номер 206. Май 1990 года. Бармин угрожает. «Если не будешь послушной, уволю и характеристику такую напишу, что тебя в Москве нигде не возьмут».
Евдокия ведет учет педантично, как бухгалтер. Каждый вечер, возвращаясь с работы, она переслушивает запись дня, выписывает ключевые моменты, нумерует кассету, убирает в чемодан. Это ее работа. Работа, которую никто не видит. Днем она другая. Она научилась играть роль. Роль тихой, забитой женщины, которая не может дать отпор. Она научилась терпеть прикосновения Бармина, не вздрагивая. Научилась отвечать на его непристойные комплименты не краснея. Научилась улыбаться, когда он говорит гадости.
Бармин думает, что победил, думает, что сломал ее. Евдокия видит это по его взгляду. Триумф, удовлетворение. Он доволен собой. Иногда она уступает, совсем немного, ровно настолько, чтобы он не заподозрил. Позволяет ему поцеловать ее в щеку на корпоративе. Позволяет обнять за талию, когда они выходят из машины после командировки. Позволяет зайти к ней в номер гостиницы, посидеть, поговорить, но дальше не пускает. Находит способы увернуться, отстраниться. Притворяется, что заболела, что плохо себя чувствует, что ждет гостей. Любые отговорки.
Бармин злится, но не слишком. Он терпелив. Он уверен, рано или поздно она сдастся полностью. А Евдокия записывает. Каждый день. Каждый разговор. У нее уже три диктофона. Первый сломался через год. Она купила второй, потом третий. На это ушли все ее деньги. Она живет впроголодь. Покупает только самое необходимое – хлеб, чай, макароны. Одежду не меняет годами. Из развлечений – ничего.
Соседки по общежитию крутят пальцем у виска.
— Дуся, ты чего как монашка живешь? Ни в кино, ни в кафе, ни с мужиками не встречаешься. Тебе 33 года, а ты как старуха.
Евдокия отвечает уклончиво.
— Некогда мне. Работа.
— Какая работа? Ты же секретарша, не министр.
Но Евдокия им не объясняет. Никто не должен знать. Тайна – это ее сила. За пять лет ее психика изменилась. Она стала другой, холодной, расчетливой. Эмоции выключены. Она не плачет, не злится, не радуется. Она существует в режиме автомата. Работа днем, архивация вечером. Сон несколько часов. Снова работа.