В предыдущих публикациях этого цикла мы говорили уже о том, что Пушкин и Дюма - это одно лицо (См. Пушкин и Три Мушкетера: ай да Пушкин, ай да...) И что преображение Пушкина в Дюма не было в строгом смысле обманом: ведь оно было согласовано, если не вдохновлено, Государем! (См. Главный розыгрыш России: ай, да Пушкин, ай, да Государь...)
Писалась новая живая книга, разыгрывалась на сцене реальной жизни - живая пьеса, которой еще только надлежит быть по-настоящему открытой и прочитанной. Может быть самое главные свои произведения Пушкин и Дюма написал(и) не на бумаге, а своей жизнью. В таком случае нам вскоре предстоит значительно переоценить разворачивающуюся перед нами пушкинскую эпопею... А пока я завершаю этот небольшой цикл, большую часть которого я провел на премиум канале, куда вас и приглашаю, друзья.
Мы говорили в предыдущей публикации (См. Главный розыгрыш России: ай, да Пушкин, ай, да Государь...) о том, что с царем у Пушкина конфликта не было, но был конфликт с другой, не менее грозной чем государь, но куда менее сговорчивой силой в России - конфликт длиною в жизнь поэта. Это был его конфликт с правящей церковной организацией, которая неоднократно пыталась предать Пушкина анафеме - со всеми печальными для свободы, жизни и наследия человека последствиями. И его бы наверняка осудили - проживи он еще год-другой на русской земле, под именем Пушкина...
Пушкин не был безбожником - скорее наоборот, он чувствовал глубокую внутреннюю связь с Богом, живую, нерелигиозную, неформальную веру. (См. Пушкин и Древнее Ведическое Христианство, Ведическая Русь: Технологии и христианская традиция, А. С. Пушкин и волхвы Русского Севера).
Пушкин еще в 1824-м стоял на пути глубокого осознания дара как определённой ему свыше судьбы (в 1826-м это отразится в «Пророке») и творческим трудом большого напряжения «обращал в добро» своё ограниченное церковной цензурой положение.
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, —
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Поэт, безусловно, считал себя христианином, и даже пророком, и тем не менее ни в своих произведениях (за редким исключением), ни в переписке с друзьями и знакомыми Пушкин никогда не упоминает о церкви и всячески избегает общества священнослужителей. Более того, он часто открыто заявлял, что не испытывал никакой потребности в общении с представителями духовенства. Из всех библейских пророков Пушкину был ближе всех пророк Иеремия, которому Бог, призывая его, сказал:
И вот, Я поставил тебя ныне укреплённым городом, и железным столбом, и медною стеною на всей этой земле, против царей Иуды, против князей его, против священников его и против народа земли сей.
Они будут ратовать против тебя, но не превозмогут тебя; ибо Я с тобою, говорит Господь, чтобы избавлять тебя. Иеремия 1:18-19
И Господь действительно сделал для Пушкина казалось бы невозможное: избавил его от осуждения церковным судом и смерти.
И вот тут уместно вспомнить творчество Пушкина, которое так раздражало духовенство, что Пушкину в конце концов пришлось бежать из России. Хотя и побегом-то это не назовешь... Да, это был побег, но побег, который не означал бегство, бессилие, но побег, за которым следовал - как у графа Монте-Кристо - набег.
Мы заметили удивительную близость между происшествиями, которые развивались вокруг Марлоу-Шекспира (двумя веками ранее) и которые разворачивались вокруг Пушкина-Дюма. И в обоих случаях, как Пушкину, так и Марлоу грозила участь оказаться под церковным трибуналом, быть преданным анафеме (вместе со всеми трудами) и казненным, или пожизненно заключенным в монастырскую ямы на сгнивание. В обоих случаях за главных национальных авторов вступались власти в лице монархов. По сути то, что сегодня называется как Пушкинская ссылка (в Михайловское) было спасением Пушкина от церковного острога. Но наивысшую "тайную милость" оказал Пушкину Николай Первый, который согласился играть (а может был и автором?) в одном из самых грандиозных живых пьесах-загадках истории. (См. Как Шекспир разыграл весь мир и научил этому Пушкина, ч. 1, Как Шекспир разыграл весь мир и научил этому Пушкина, ч. 2)
Как уже говорилось, Пушкин в своих произведениях упорно игнорировал духовенство. А когда работники культа попадали-таки под его острое перо, им приходилось не сладко. Сатирическое изображение в «Сказке о попе и о работнике его Балде» священника как глупого и жадного человека, несомненно, подрывало престиж церкви. Поэтому сказка не могла быть опубликована при жизни Пушкина и была впервые напечатана в 1840 году, причём её публикатор Жуковский назвал её «Сказкой о купце Кузьме Остолопе и его работнике Балде» и внёс в пушкинский текст соответствующие изменения, чтобы сделать его приемлемым для духовной цензуры.
Но это - совсем не то, что хотел сказать Пушкин. Это то, что было сделано цензорами. На самом деле Пушкин имел ввиду то, что он имел ввиду - не купца...
Ещё раз образ священника появляется в «Капитанской дочке» Пушкина, но и там более активным началом оказывается женщина, попадья. Она прячет Машу от Пугачёва, тогда как отец Герасим только кличет сожительницу, чтобы подать пирующим разбойникам вина.
Как напишет впоследствии известный пушкиновед Валентин Непомнящий:
«Мало у Пушкина годных для “православной публицистики” деклараций, да и те, что есть <…> могут быть часто истолкованы скорее в плане философического размышления или культурной позиции, чем личного исповедания».
Эти слова, наверное, можно было бы отнести и к известному поэтическому переложению «умилявшей» Александра Сергеевича молитвы Ефрема Сирина, если бы не обилие личных и притяжательных местоимений «меня», «мне», «моей» и особое не внешнее её переживание.
Отцы пустынники и жёны непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
И все же Пушкин относился (по крайней мере на словах) к священникам православной церкви несколько лучше, чем к священникам в "землях римско-католических", поскольку русское духовенство, в отличие от пап, никогда не претендовало на верховную власть и «всегда было посредником между народом и государем». Но, конечно, Пушкин писал это не столько как об историческом факте (зная и другую сторону), сколько с надеждой, что церковь в России НЕ посягнет на Государя, НЕ бедет строить против него козни, как это делалось на Западе. Он словно чувствовал (он же пророк был), что что так оно и будет. Еще как будет! Но старался это предотвратить.
В письме к Чаадаеву от 19 октября 1836 года Пушкин пишет: «Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма».
До Феофана... Было достойно уважения... Не запятнало... До той поры... Пушкин был не слепой - он видел, куда все идет. Он видел, что главным противником Государя были не декабристы-мальчишки-идеалисты, но "государство в государстве", которым была церковь.
Пушкин сожалеет о том, что православная церковь «остановилась и отделилась от общего стремления христианского духа» (письмо Вяземскому от 3 августа 1831 года). Об этом же идёт речь и в статье «О ничтожестве литературы русской»: «Великая эпоха возрождения не имела на неё никакого влияния».
Не принадлежа к «хорошему обществу», духовенство в то же время «не хочет быть народом», — пишет Пушкин Чаадаеву. «Точно у евнухов — у него одна только страсть к власти. Поэтому его боятся».
Да, Пушкин боялся духовенства - и было за что. Ещё в Кишинёве, когда Пушкин был в ссылке, архимандрит Ириней грозил Пушкину судом за богохульство; в Михайловском за Пушкиным присматривал игумен Святогорского монастыря Иона. Но особенно отличился петербургский митрополит Серафим, который сначала инициировал «дело» о «Гаврилиаде», испортившее Пушкину много крови, потом, через пять лет после благополучного окончания этого «дела», оказался единственным членом Российской академии, кто голосовал против избрания Пушкина в академики, а после "смерти" Пушкина пытался запретить Пушкину христианский обряд похорон.
И лишь спустя несколько десятилетий после смерти Пушкина, когда его имя на Руси сделается легендарно-знаменитым, номер один, только тогда священнослужители стали "смягчать" свои взгляды на Пушкина и "принимать" его в свой стан - сперва как "блудного сына", а потом и как "верного сына". По такому же сценарию будут развиваться и отношения церкви к последнему Государю. Так что к Пушкину отнеслись, можно сказать, по-царски. "Поэт в России - больше, чем поэт".
Уехав из России и став Александром Дюма Пушкин пишет роман Граф Монте-Кристо, в котором под чудом бежавшим узником видит самого себя - ведь Пушкин тоже можно сказать чудом убежал из грозившей ему темницы. Но он, как и граф Монте Кристо, не сдался, убежав.
В своем самом знаменитом произведении "Три мушкетера" Пушкин (Дюма), свободный от церковной цензуры, дает удивительную внутреннюю картину отношений Государя и церкви. Церковь в "Трех мушкетерах" представлена в первую очередь в лице всемогущего кардинала Ришелье и его вездесущих гвардейцев. Притворяясь покорным слугой государя церковник Ришелье на самом деле плетет коварные интриги, чтобы дискридитировать государыню (за якобы связь с иностранным правителем) и скинуть государя, чтобы полностью захватить власть в стране. Пушкин видел эту картинку прежде, в России, поэтому он без труда различил ее и в недавней истории Франции.
Имея в своих руках как религиозные рычаги, так и рычаги политические, кардинал Ришелье по сути олицетворял собою ту церковную иерархию, от приговора которой Пушкин сам бежал из России. Сценарий 1916-18 годов будет проходить именно по этому принципу: государыню обвинят в связи с Распутиным и в потворстве интересам Германии, а царя выставят слабоумным слабаком и кровавым тираном. Пушкин предупреждал, от кого грядет подобная угроза.
Под кардиналом Ришелье и его агентов Пушкин выводил образ церковно-силовой структуры, и в особенности петербургского митрополита Серафима, преследующего поэта много лет. А под видом Миледи Пушкин вообще провел такой общий портрет библейской Блудницы Вавилонской, то есть религии, церковной организации, которая притворяется почти святой, девственной, а на деле служит темным силам и желает лишь денег и власти. Это такой очень четкий опознавательный образ, которым Пушкин не мог не воспользоваться:
4 И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства её;
5 и на челе её написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным.
6 Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых, и, видя её, дивился удивлением великим. Откровение, 17
Миледи (блудница) обманула благородного Атоса. В ее чаше - отрава. В ее устах - коварство и обман. На какое-то время она, кажется, побеждает - и даже, как та пушкинская колдунья из "Спящей красавицы" отравляет прекрасную Констанцию... Но палач из города Лиль, который некогда заклеймил блудницу, решает исход дела.
А под видом гвардейцев кардинала Пушкин выводит «жандармствующих во Христе» - как называли монахов, несущих службу тюремной охраны.
«За вредный образ мыслей», как значилось в протоколах, в монастырские тюрьмы во времена Пушкина попали 52 офицера-дворянина, генерал-майор, два барона, граф и два князя - и с некоторыми из этих людей Пушкин был лично знаком. И их "вина" была несравненно меньше его, Пушкина, "вины". Теперь была очередь за ним, было уже составлено и обвинение обер-прокурор Святейшего синода против Пушкина, начинающееся словами «За злонамеренные сочинения»... Вот, правда, привести в действие не успели. Пушкин-Балда исчез и появился Дюма-д’Артаньян...
Вообще, отношение Пушкина-Дюма к «жандармствующим во Христе» прекрасно уловили создатели великолепного русского фильма и включили в слова песни таких «жандармствующих во Христе»:
Притон, молельня, храм или таверна,
Верши приказ, а средств не выбирай!
Tому, кто кардиналу служит верно,
Заранее заказан пропуск в рай.
Его высокопреосвященство
Нам обещал на небе райское блаженство.
Покуда жизнью живем земной,
Пусть похлопочет,
Пусть похлопочет,
Пусть похлопочет
Он за нас пред сатаной.
Одни лишь мы - служители порядка,
Но кто из нас укажет верный путь,
Чтоб было шито-крыто, чисто-гладко,
Спеши, кого схватить, кого проткнуть!
По сути дела роман "Три мушкетера" - это расширенная версия «Сказки о попе и о работнике его Балде», где д’Артаньян - это и есть Балда, а его "три шелчка" - это три мушкетера, которые вместе победили коварного кардинала (попа), его жадную жену (Миледи) и его прислужников-бесов (жандармствующих во Христе), которых Пушкин обводит вокруг пальца. Добро и вера торжествуют над злом, жадностью и предрассудками.
Кстати, история д’Артаньяна в изложении "Дюма" - это отчасти правдивая история. Король Людовик признавал, что во многом сохранением своего трона он был обязан д’Артаньяну, а когда д’Артаньян был убит, то искренне оплакивал его гибель. Пушкин, конечно же, вложил в образ д’Артаньяна много самого себя, каким он себя видел - бесшабашным влюбчивым бедным, но благородным гасконцем, бросающимся в любую драку, рыцарем, который служит королю и не боится власти кардинала.
Основаваясь на реальной истории, произошедшей во Франции Пушкин, тем не менее, задумывается в первую очередь о России. "Три мушкетера" - это его "загробный" или скорее "забугорный" подарок русскому Государю Николаю Первому и еще один гимн победы законной царской власти над темными планами переворота, осуществляемые "кардиналами" любых мастей. И в этом Пушкин-Дюма оставался до конца верен себе. На Николая Первого этого "покрывала" хватило, а вот на Николая Второго, увы, нет. Предупреждение Пушкина о коварстве "кардинала" оказалось пророческим. В России в 1916-18 годах все обернулось трагически: убили и нового д’Артаньяна (Григория Распутина), и "трех мушкетеров", которым он служил: царя, царицу и наследников престола.
Но, вот, почти Сто двадцать лет спустя, продолжение следует! Белые начинают и выигрывают. Кардиналам - шаг и мат! Мата!
Хочу сказать, что отношение Пушкина к служителям культа не было его капризом, слабостью, плодом легкомыслия. Нет! Пушкин, служа в тайных, закрытых архивах Государства Российского, а еще прежде из рассказов Арины Родионовны и крестьян, знал о том, что древняя Святая Русь была вовсе не такой, какой ее пытались представить народу. Святая Русь, которую воспевал Пушкин, была Русью ведической - ведическое, или апостольское христианство, пришедшее на Русь с Андреем Первозванным - вот что исповедовал Пушкин на самом деле. Вот чего он желал для своей родины. Но это - предмет отдельной публикации. Которой мы продолжим наш цикл о ведическом христианстве Святой Руси.