— Матвей что ли? Вон его дом. У пруда. Увидишь — ворота деревянные с кованными навесами. А тебе зачем?
— Надо! — отмахнулась Дарья и пошла, куда послали.
Идёт, а у самой сердце колотится, но не от страха — от предвкушения. "Матвей значит..." — думала она. — "Вот и имечко узнала. Пока всё складывается так, как надо."
Глава 18
Начало здесь:
Вернулся Матвей домой злой, уставший, да ещё и с пустым карманом, кучу денег растрынькал. А результата нет.
Его лошадь еле ноги переставляла, сам он еле сидел в телеге. Въехал во двор, распряг кобылу, задал ей корма и пошел в избу.
Сел за стол, обхватил голову руками.
Думал.
Честно сказать, Марфа ему никогда не нравилась. Худющая, кости торчат, лицом чёрная, вечно молчит, вечно прячется по углам, будто тень. Глаза вечно потупленные, голоса не слышно. И в постели — бревно бревном, лежит, как мертвая, только вздрагивает от страха, когда он к ней прикасается. Не баба, а одна мука.
Но дела делать кому-то надо. Хозяйство само себя не ведет. Скотина о рет с утра до ночи: коров подоить, свиней накормить, курам задать корму. С молоком возиться надо, чтоб до ума довести, чтоб ничего не пропало и на базар отвезти. Огород прополоть, на зиму заготовки делать. Опять же готовить, стирать, полы драить... Одному мужику не управиться, бабьи руки нужны. И чтоб по дому шустро бегала, и чтоб еду варила, и чтоб в постели была рядом по первому требованию.
А этой доходяги нету. И не найдешь её теперь, видно, зря только деньги разбазарил.
— Эх! — крякнул Матвей, налил себе стопку из бутылки, стоявшей под лавкой, выпил залпом, крякнул еще раз. — Придется новую искать. А эту, видать, сам Бог прибрал.
Он налил еще, выпил и начал прикидывать, у кого в округе есть бабы на выданье. Соседские девки, вдовы, солдатки — всех перебрал в уме. Ничего, найдет. Не впервой. Какая-нибудь да сыщется, этого добра вокруг, что у суч ки блох...
А тем временем у Дарьи созрел план и она решилась на поездку. Страшно, опасно, но как говорится под лежачий камень вода-то не потечёт? Значит надо шевелиться.
Да и чего долго раздумывать? Уведут ещё мужика, и пиши-пропало. На следующее же утро, после того, как она разузнала адрес, встала, собрала узелок: положила туда краюху хлеба, луковицу, бельишко какое-никакое, завязала все в старый платок. Денег у нее своих почти не было, пришлось идти к соседке — той самой, у которой молоко иногда покупала.
— Ты бы одолжила, Евтевна, — сказала она, переминаясь с ноги на ногу. — До зарезу нужно. А я как вернусь, обязательно тебе отдам, даже с прибылью отдам, вдвойне! Ты только теперь выручи, пожалуйста.
Соседка, бабка старая, въедливая, долго пытала, на что деньги, но Дарья отмалчивалась, только глаза прятала, но стояла на своём. Твердила как забубённая:
— Вот те крест! Отдам! — и крестилась широко. — Вдвойне отдам, будь уверена!
В конце концов соседка дала пятак, повздыхав тяжело, будто от сердца отрывает, но не смогла устоять от соблазна приработать на ровном месте просто за то, что дала в долг.
Дарья схватила деньги, поклонилась коротко, развернулась и торопливо зашагала в сторону станции бормоча себе под нос:
— А может и не отдам, это уж как сложится... Так что ты уж, Евтевна, широко рот не разевай!
Добежала до станции, купила самый дешёвый билет в вагон без сидушек и перекрестившись отправилась в неизвестность. Жандармы пристали, мол куда едешь, чьих будешь?
—Солдатка я, сиротинушка! — громко заохала Дарья состроив страдальческую гримасу и раскачиваясь из стороны в сторону. —До тётки еду, так как тут житья нету, мне, несчастной вдове!
Жандармы посмотрели подозрительно, но когда она им билет показала, они вроде отстали, хоть и долгим взглядом провожали.
Дарья в вагон залезла и выдохнула с облегчением прислонившись к холодным доскам спиной.
Дорога была долгая, тряская, в вагоне холодно, народ разный, но Дарья терпела. В голове одно: найти этого мужика, посмотреть на него поближе, а там видно будет. На обратную дорогу деньги у неё остались, так что не пропадёт.
Чуть свою станцию не проехала замечтавшись, задремала, клюя носом. Выскочила с перепугу и паровоз тут же тронулся дальше. Деревню Горелово нашла не сразу, всё встречных расспрашивала. Со станции шла пешком верст пять. Наконец показались крыши, колодец у околицы, бабы с коромыслами.
— А где тут у вас, бабоньки, мужик такой крупный, высокий живет? — спросила Дарья у первой попавшейся бабы. — У которого жена сбежала?
Баба оглядела ее с ног до головы, хмыкнула, махнула рукой в сторону крайней избы:
— Матвей что ли? Вон его дом. У пруда. Увидишь — ворота деревянные с кованными навесами. А тебе зачем?
— Надо! — отмахнулась Дарья и пошла, куда послали.
Идёт, а у самой сердце колотится, но не от страха — от предвкушения. "Матвей значит..." — думала она. — "Вот и имечко узнала. Пока всё складывается так, как надо."
Подошла к избе, оглядела. Дом крепкий, добротный, пятистенок, с резными наличниками. Ворота и правда деревянные, высокие, видать добра за собой много скрывают. А во дворе скотина мычит, куры кудахчут — хозяйство справное.
Не бедно живет мужик, ох не бедно.
И тут он сам на крыльцо вышел. Здоровый, плечистый, лицо грубое, но не уродливое, даже видное. Руки большие, в мозолях, но чистые. Глаза серые, смотрят тяжело, прямо.
— Тебе чего? — спросил он, остановившись на верхней ступеньке.
Дарья смешалась. Хотела сразу выложить все про Марфу с перепугу — вот, мол, твоя жена у полюбовника живет, в Пскове, с каторжником беглым, поезжай забирай. Но вовремя язык свой сдержала за зубами. Ведь не за этим она приехала... Стоит перед ней мужик видный, хозяйственный, не пьяница, не урод. А она одна, бедная вдова, в старой телогрейке, с узелком в руках, в котором сухая корка хлеба, да вещички изношенные. Зачем же такого мужика невесть куда отправлять?
И начала Дарья плести то, что всю дорогу тщательно обдумывала.
— Да я это... — замялась она, опуская глаза и краснея для виду. — Я жену твою видела, Марфу, знаю о ней кое-что.
Матвей насторожился, сдвинул брови, сошел с крыльца и широко распахнул перед Дарьей калитку.
— Где она? — рявкнул.
— Ой, далече, — Дарья рукой махнула куда-то в сторону. — Я и сама издалека. Из Псковской губернии к тебе ехала. Ты бы пустил в дом, Матвей... позволь уж по имени звать. Расскажу все по порядку. Устала с дороги, ноги гудят, с утра не емши, вот-вот в обморок шлёпнусь.
Матвей подумал, оглядел ее еще раз, посторонился:
— Ну заходи, чего уж там...
Во дворе и в избе Дарья огляделась цепким взглядом. Чисто, но видно, что без бабьей руки. Во дворе вёдра грязные абы как разбросаны, в избе пол не метен, не мыт, на столе крошки, у печи горшки немытые стоят, засохли уж. Неухоженно. Значит, точно один живет, так и не женился пока что. Это радовало.
—Только кормить мне тебя нечем. — почесал затылок Матвей. —Не успел приготовить, хозяйством занимался.
—Так давай я похозяйничаю. Я умею. И тебя сытно накормлю, разрешишь? —Дарья заглянула в глаза Матвею.
Тот, с радостью согласился, он же не ду рак, чтоб от дармовой рабсилы отказываться. Раз хочется этой странной поработать на него, пущай работает, а он дух на лавке переведёт...
А Дарья давай суетиться: в печку дровишек подкинула, чугунок схватила, воды в него плюхнула...
—Ух, щас щей наварю! — подмигнула Матвею игриво. — Давай, хозяин, тащи харчи!
И замелькали ловко руки, так, что и не уследишь...
"Какая шустрая бабенка!..." — неожиданно для себя залюбовался Дарьей Матвей.
Продолжение следует...