Григорий Иоффе
…состав отправится…перрон останется…глаза печальные…стена кирпичная…
По асфальту полз большой муравей. В полуметре от меня остановился, соображая, видимо, как обойти мои туфли. У него своя стрелка, подумал я.
Голова еще кипела после состоявшейся час назад разборки. Наша крыша оказалась прочнее, к тому же и дело наше было правое.
Первую книгу, чудом взяв кредит и чудом разместив ее в типографии, мы выпустили сами. И получили кредит на вторую: совместное издание предложило издательство, уже имевшее имя на городском книжном ранке. Договорились: мы покупаем бумагу, они – размещают заказ в типографии.
Муравей ожил, пробежал несколько сантиметров, и вновь задумался. Мы стояли с ним на углу Расстанной и Лиговки. Я ждал трамвая – доехать до метро. А муравью – добраться до газона и скрыться в траве.
В начале 90-х в городе из книжных советских типографий остались считанные единицы, их легко было пересчитать с помощью десяти пальцев. А новые издательства росли, как грибы. Бумага уже три месяца лежала на складе, а типографии все не было. В банке начали тикать проценты по кредиту.
Я посмотрел налево, откуда должен появиться трамвай, и решил было уже сделать шаг в сторону, чтобы пропустить муравья. Но того уже не было. Там стояли видавшие виды домашние тапочки, составлявшие классический ансамбль с вытянутыми на коленях синими тренировочными штанами. Еще выше – застиранная клетчатая рубашка и испитое, бледно-серое лицо. Из-под нечесаного чуба на меня смотрели выцветшие, без малейшего ко мне интереса, глаза.
– Друг, закурить не найдется? – спросил житель местной коммуналки. Так я его определил.
– Извини, друг, – ответил я, – десять лет, как бросил.
Глаза его уже казались мне знакомыми. Ну да…
– Витяня, ты? – спросил я. – Не узнаешь?
Он поднял голову, и во взгляде его появилось нечто живое: сначала интерес, потом удивление.
– Гришаня?
Он протянул руку с зажатым в ладони спичечным коробком. Мы обнялись.
Сколько же лет мы не виделись? Я уезжал из Ленинграда, тогда еще на Колыму, в январе 84-го, теперь 93-й… Но на моей отвальной Витьки не было, его буквально накануне забрали на военные сборы.
– Ты как?
– Сам видишь. Два инфаркта. Потом еще один. Я тебе писал тогда… А ты?
– Да уже три года, как вернулся. С газетами завязал, работал в одном издательстве, недавно свое открыл.
Он поморгал, словно пытался проснуться.
– А что издаешь?
– Пока только нащупываю, пытаюсь встать на ноги, надо что-то заработать.
– Хочешь бестселлер? – он приподнял опущенные плечи, переложил коробок из правой руки в левую. – Перевод с арабского.
И назвал имя автора, которое мне ни о чем не говорило.
– Надо смотреть, – сказал я. – Приноси. Мы тут рядом, на Воронежской, направо. Типовое здание, институтская общага, знаешь?
Я назвал адрес.
– Тады ой! – это была его любимая фраза. Глаза его зажглись и вернули свой былой серый цвет.
– Сегодня пятница, давай на той неделе!
Вдали, из-за угла, появился трамвай.
– Курить хочется, – сказал Витя. – Может, стрельну у кого?
– Ну давай! Жду!
Он развернулся и пошел в сторону Лиговки.
Я машинально посмотрел на асфальт. На том месте, где недавно раздумывал о своем будущем черный муравей, осталось маленькое, едва заметное мокрое пятнышко.
Здравствуй, Гришаня!
Как ты, вероятно, уже знаешь, я звонил твоим, рассказал о своей ситуации, и они дали твой адрес и телефон в Певеке. А ситуация, в общих чертах, такова: ну, то, что происходило после твоего отъезда, ты представляешь. А потом мы с Натальей в ноябре развелись…
Нас познакомили собаки. Мы жили на одной лестнице и ходили мимо друг друга, друг друга не замечая. Точнее, они мимо нашей квартиры на первом этаже, проходя к лифту, чтобы подняться на верхний, девятый. Но однажды мы взяли щенка, дворнягу Рыжего, и его знакомство с черным пуделем Динкой стало лишь делом времени. Так и вышло. Первыми на уличных прогулках снюхались собаки, а потом, столь же быстро, подружились мы и наши дети. Их Женя была на год старше нашего Бори.
Витя приехал в Ленинград после школы с Кубани, из станицы Тихорецкой, и сразу поступил в университет. И почему-то на арабское отделение. Теперь, зная, что случилось дальше, я понимаю, что в его жизни это был, наверное, единственный решительный шаг. Доучился, помогли родители, и получил диплом со знанием арабского и английского. А вместе с дипломом – звание лейтенанта и распределение в горячую точку: на два года военным переводчиком в просоветский Южный Йемен, враждовавший с просаудовским Йеменом Северным. Витя с Наташей, обретенной почти одновременно с дипломом женой, попали туда в самые жаркие дни 23-дневной войны 1972 года.
Только что оперившемуся арабисту эти годы дали бесценный разговорный опыт, а полученной за службу зарплаты хватило потом на четырехкомнатную квартиру, в которой мы частенько собирались, как и в нашей, семьями, чтобы посидеть за бутылкой-другой и послушать хорошую музыку. Из Йемена, где были доступны забугорные товары, каких не было у нас, ребята, кроме всего прочего, привезли собранную за годы службы коллекцию западных пластинок, в основном, на английском, и в тихие вечера они знакомили нас, оглушенных советской телевизионной попсой, с действительно хорошей музыкой, спокойной, мелодичной и не засорявшей наши головы бездарными стихами на родном языке. Не помню, что там было, какие имена, помню лишь, что именно тогда впервые услышал Клиффа Ричарда.
Квартира в Ленинграде была, но деньги подходили к концу. Получи Витя нормальное распределение не на войну, а в какой-нибудь институт или издательство, была бы возможность заняться наукой или переводами… Но не было бы своего жилья… По себе знаю: Ленинград не охотно принимает возвращенцев. Вернувшись после пяти лет работы на Севере, я приехал словно в чужой город, где все надо было начинать сначала.
В институтах, где осели его университетские друзья, Витю никто не ждал. Кто-то из друзей помог устроиться в порт, на таможню. Зарплаты хватало на то, чтобы кормить семью, а Наташе оставаться домохозяйкой. Кроме того, чтобы не было и за державу обидно, таможня делилась с сотрудниками какими-то мелочами из вырученных средств. У Витяни водились и фирменный виски, и не менее фирменные сигареты, включая «Мальборо», считавшиеся тогда в наших краях пиком табакохудожества.
Но ладно – сигареты. Легкий доступ к алкоголю неизбывно приводит человека, склонного к его употреблению, к употреблению его во зло. Витя не был запойным, но все чаще возвращался с работы не вполне трезвым. Рождение, вслед за дочерью, сына ситуацию не изменило, а занятой в основном домом и детьми жене, женщине общительной и явно рассчитывавшей на большее, хотелось чего-то иного.
Взрыв произошел в тот самый вечер, когда я созвал друзей на ту самую отвальную. Наташа, поскольку Виктор был на сборах, пришла одна. Один пришел и вечно холостой Женька, один из моих старых приятелей, с которым мы познакомились, когда вместе ходили на подготовительные курсы, после которых он поступил на журфак. А через много лет я его перетащил из какой-то сирой многотиражки в нашу ежедневную газету.
В этот-то вечер между ними и произошел тот самый любовный синтез, который на несколько лет объединил их в новую советскую семью, в то, что происходило после твоего отъезда… С Женькой с тех пор мы больше не общались. Много позже, когда я уже вернулся с Северов, мы как-то узнали друг друга в троллейбусе, и за несколько минут он успел поведать, каким хорошим отцом он был для Витькиных детей, а также о том, что с Наташей они развелись, и у нее новый муж, с которым она укатила в Германию…
…А потом мы с Натальей в ноябре развелись, но разъехались только в августе следующего года. Она с детьми в 3-комнатную квартиру, а я – в коммуналку на Петроградской стороне. Год жил один, было мне очень кисло, то работал, как чокнутый, то гулял так же. Наконец, волей случая, встретил прекрасную женщину, и тоже одинокую. Она меня и вылечила. Через полтора месяца мы поженились, вроде все стало нормально, у меня комната и работа, у нее комната и работа, дочка живет у дедушки с бабушкой, но тут пошло все прахом.
Она решила сменить работу, уволилась, и тут, через 4 месяца после свадьбы, меня накрыл инфаркт. Только я вылез после него, через 2 месяца – второй, еще сильнее. В итоге я не работал 7 месяцев, а Светлана, бросив все, за мной ухаживала. Как и на что мы жили, лучше не рассказывать, с больничных у меня оставались копейки после вычетов алиментов, кредитов, квартплаты и пр.
Когда меня выписали, Света пошла работать, но тут у меня стряслось новое ЧП – наш институт потерял все зарубежные контракты и в связи с переходом на хозрасчет всех переводчиков, в том числе и меня, как балласт, сократили. Теперь я уже полгода болтаюсь без работы, перебиваюсь мелкими халтурами, живем на скудную зарплату жены и едва успеваем отбиваться от долгов и ломбардов, накопленных за год.
В конечном счете мы со Светой решили податься куда-либо подальше на заработки, и тут-то я и вспомнил про тебя. Гришаня, помоги! Если бы я был слесарем, плотником или монтажником, то проблем бы не было. Но здесь ИТР не вербуют, а дальних связей у меня, кроме тебя, нет. Мои данные ты знаешь, я могу преподавать всё – история, русский, английский, даже давно забытый немецкий, работать редактором, корректором, хоть чертом, только тяжести таскать не могу.
Что касается моей жены, то у нее за плечами 5 курсов Политехнического и Институт торговли (диплом инженера-экономиста). Она работала и в системе общепита до уровня куста столовых и кафе, и на производстве экономистом до зав. отдела. К тому же она очень быстро адаптируется в любой новой сфере, да и работоспособность у нее на десятерых.
Тут я невольно оторвался от ровно и четко выписанных строк, глянул в окно, за которым чернела полярная ночь, и машинально вернулся к тексту вверху страницы: «живем на скудную зарплату жены…» С таким опытом и работоспособностью? Столовые и кафе. И не найти хорошую работу? Допустим, ушла из общепита от греха подальше. Значит, где-то на заводе, на маленькой должности?..
Ты понимаешь, когда мы начали с ней жить, казалось, при таких возможностях открывается перспектива – лучше не надо, но как пошла полоса невезения – хоть умри. И чем больше мы друг друга любим, чем ближе становимся, тем хуже почему-то окружающая среда. Поэтому и решили бежать отсюда на время, сломать эту полосу. Так что, давай, Гришаня, помогай! А пока будешь выяснять обстановку и перспективы, напиши, чем дышишь, и что вообще там, в твоей тьмутаракани делается.
Жму твою руку. Надеюсь, у тебя не очень прибавилось седых волос?
P.S. Имей в виду, я совсем здоров (по сердцу), но мешки с цементом еще таскать не могу.
P.P.S. А у нас сегодня +6 и идет дождь.
Заканчивалось письмо подписью и датой: 05.01.88. Так уж мы устроены: если не с понедельника, то уж с нового года обязательно начинаем новую жизнь. Написать бы Витяне, как я дышал в первое утро этого года, провожая его из последних сил и отрубившись в без пяти до боя курантов на словах Горбачева о светлом будущем…
Окончание следует...
