Предыдущая часть:
Сёстры росли очень разными, но при этом их связывали тёплые и прочные отношения, несмотря на разницу в шесть лет. Правда, когда Катя вошла в подростковый возраст, Танька, вечно таскавшаяся за ней хвостиком, начала порядком надоедать. Попробуй накрасить стрелку перед дискотекой, когда в двух шагах сопит белобрысая голова с кудряшками и вытаращенными от любопытства глазищами, да ещё и вздыхает в такт каждому нервному движению. А её вечное «Кать, ну почитай» раздавалось именно в тот момент, когда по телевизору начинался самый интересный сериал, который весь класс обсуждал. А вчера она опять просидела как дура, ничего не поняв, потому что Танька отвлекла: «Катя, помоги с окружающим миром». А мамино любимое: «Катюш, папа сегодня допоздна, а у меня два собрания, так что ты уж покорми Танюшу, проверь уроки, помоги, у неё там с математикой опять нелады. Я на тебя надеюсь». И ни слова о том, что у самой Кати, между прочим, могли быть планы. И были! Например, свидание с Олегом, симпатичным парнем из одиннадцатого. После того как они выиграли первенство школы, он перегнулся через ограждение и крикнул: «Эй, красотка, ты великолепна! Твой последний блок — это шедевр!» И показал большой палец. Правда, потом ничего не происходило, никаких знаков внимания. Но, как выяснилось, это было лишь временное затишье.
В день всех влюблённых в их классе произошло небольшое событие, вызвавшее всеобщий ажиотаж. Две пятиклассницы, с умопомрачительно серьёзными лицами, важно несли огромный букет алых роз. Одна из них, старательно выполняя ответственное поручение, громко спросила:
— А кто здесь Екатерина Ветрова?
Катя, почувствовав, как к лицу приливает жар, растерянно поднялась из-за парты.
— Я...
— Это вам, — девочка торжественно вручила ей тяжёлую охапку полураспустившихся бутонов на длинных стеблях. — И вот ещё, — на маленькой ладошке лежала открытка в виде сердечка.
Под любопытными и завистливыми взглядами одноклассников Катя приняла букет, чувствуя, как бешено колотится сердце, а щёки пылают огнём. Смесь смущения и неожиданной гордости кружила голову. Развернув валентинку дрожащими руками, она прочитала: «Самые лучшие девушки на свете. Рядом с тобой я становлюсь лучше».
Через пару дней Олег сам подошёл к ней после игры в спортзале и пригласил в кафе. Там Катя, наконец, решилась завести разговор, который не давал ей покоя.
— Слушай, я тебе так и не сказала спасибо за тот букет и открытку. Знаешь, это было потрясающе. Я даже не подозревала, что ты на такое способен, — она смущённо улыбнулась, теребя край рукава.
Олег уставился на неё с искренним недоумением.
— Какой букет? Ты чего? — Олег нахмурился, глядя на неё как на сумасшедшую. — Ничего я не посылал. Я эти валентиновы дни терпеть не могу. Отец говорит — это всё развод для лохов. — Он поморщился. — Так что не на меня думай. Ты девка классная, но романтики от меня не жди, поняла?
Дружба с Олегом, несмотря на его внешнюю привлекательность, быстро сошла на нет. Он оказался довольно пустым, самовлюблённым и грубоватым парнем, для которого собственное эго значило куда больше, чем чувства окружающих. Катя, быстро разочаровавшись, отмахнулась от этой случайной полу-дружбы и снова вернулась мыслями к таинственному незнакомцу. Кто же он? Кто тот человек, который написал такие красивые, взрослые слова? Она перебирала в памяти всех знакомых парней, но никто не подходил на роль тайного поклонника. А так хотелось узнать, кого же она, сама того не ведая, сделала лучше одним лишь своим существованием.
Но вскоре все романтические загадки и мечты пришлось отложить в сторону. Наступил тот самый день.
— Катя, я сегодня вернусь поздно, — торопливо говорила мама за утренним чаем, тоном, не терпящим возражений. — Педсовет. Папа только завтра из командировки, так что ты за старшую. Проследи, чтобы Танюша поужинала как следует. И не кривись, пожалуйста. И ещё: не забудь, что сегодня её нужно встретить из художественной школы.
Катя закатила глаза. Вечно она за старшую. А то, что они с девчонками с девятого этажа уже неделю планировали сходить в новый кинотеатр, маму, конечно, не волнует. Ладно, может, успеет смотаться туда и обратно, пока Танька из своей художки плетётся.
— Ма-ам, — заныла Катя, отодвигая тарелку. — Ну у меня же тренировка! И вообще...
— И вообще не выдумывай, — перебила Светлана, уже накидывая пальто. — Тренировки у тебя по вторникам, четвергам и субботам, а сегодня среда. Всё, без разговоров. Я побежала, целую вас. В школу не опаздывайте. Хорошего дня!
Дверь хлопнула, и Катя, проводив маму тяжёлым вздохом, перевела взгляд на сестру.
— Так и будешь ты моим пожизненным наказанием, — проворчала она, но беззлобно. — Танька, тебе уже одиннадцать, а тебя всё за ручку водят, как маленькую.
— А меня и не надо водить! — Таня на мгновение надулась, но природное жизнелюбие взяло верх, и она улыбнулась. — Кать, я же сама могу дойти, дорогу знаю отлично. Просто мама волнуется, что я одна в темноте пойду, а я совсем не боюсь, честное-пречестное слово!
Катя вдруг оживилась, в глазах загорелся азартный огонёк.
— Слушай, а это мысль! А давай ты сегодня сама из художки вернёшься? Мне правда очень нужно по своим делам вечером. Только ты, чур, маме ни слова, идёт? И по дворам не шляйся, сразу домой, по главной улице. Договорились?
Таня серьёзно-пресерьёзно кивнула, глядя на сестру своими огромными, тёплыми, серыми глазами, в которых светилась безграничная любовь и доверие. В следующий раз Катя увидела этот взгляд только через много дней.
Она влетела в подъезд, запыхавшаяся и взмокшая от быстрого бега, когда за окнами уже сгустились фиолетовые сумерки. Телефон, как назло, разрядился ещё час назад. Поднимаясь на свой этаж, Катя бросила взгляд на окна квартиры и с удивлением заметила, что они тёмные. Странно, неужели Таня ещё не вернулась? Или дома сидит в темноте? В груди неприятно кольнуло.
На лестничной площадке её уже поджидала соседка, тётя Нина. Женщина выглядела встревоженной.
— Ой, Катенька, где же ты ходишь-то? — всплеснула она руками. — У нас тут такое... У вас, то есть. Ты матери-то позвони скорее!
— А что случилось? — Катя похолодела, сердце ухнуло вниз. — Тёть Нин, я сейчас домой забегу, телефон сел. Танька, наверное, уже там, одна в темноте сидит...
— Да нет там Тани, — перебила соседка, и голос её дрогнул. — В больнице она, Катенька. И мать твоя там. Таню машина сбила. Подробностей не знаю, но говорят, всё очень серьёзно. Да как же это?..
Тётя Нина, знавшая девочек с пелёнок, вдруг закрыла лицо руками и всхлипнула. А Катю сковал ледяной, парализующий ужас. Она должна была встретить Таню. Но не встретила. И вот случилось это. Тогда, стоя на лестничной клетке, она ещё не осознавала, какой чудовищный масштаб у этой беды, что она перечеркнёт всё, разрушит их семью и уничтожит счастье Ветровых навсегда.
Таня возвращалась из художки в приподнятом настроении. Преподаватель только что сообщил ей, что две её работы отобрали на городской конкурс, и, улыбнувшись, добавил, что нисколько не сомневается в её победе. Девочка шла и, как истинная художница, любовалась вечерним городом: кружевные ветви берёз, подёрнутые влажной дымкой, расплывчатые силуэты домов, золотистые пятна фонарей — всё это складывалось в новую, уже почти готовую картину в её воображении. Она дисциплинированно остановилась перед краем тротуара, пропуская негустой поток машин.
Автомобиль, вылетевший на обочину на бешеной скорости, сбил девочку, швырнул под днище и протащил по асфальту несколько метров, пока сам не врезался в столб дорожного знака. Взвизгнув колёсами, машина тут же рванула с места и скрылась в темноте, оставив на мокром асфальте неподвижное тело ребёнка с разлетевшейся папкой рисунков.
Таню увезла скорая. Через несколько минут в больницу прибежала Светлана — вызвали прохожие, узнавшие девочку. Потом были многочасовые операции, встревоженные глаза хирургов, ещё одна операция, бледное, осунувшееся лицо отца, примчавшегося из командировки. Но самым страшным была мама — с воспалённым, горячечным взглядом, с плотно сжатыми губами, словно оглохшая и ослепшая от горя. Она замерла в ожидании самого худшего, но всё равно отчаянно цеплялась за надежду.
Чудо произошло — по крайней мере, так сказали врачи. То, что Таня выжила после таких травм, было настоящим чудом. Переломы, ушибы, разрывы внутренних органов — список был бесконечным и почти не оставлял надежд на нормальную жизнь. Но девочка, пролежав без сознания почти месяц, пришла в себя. Всё это время Светлана безотлучно находилась рядом с ней. И всё это время она не сказала старшей дочери ни слова.
— Ты, Катюш, на маму не обижайся, — тихо говорил отец, обнимая её. — Понимаешь, как бы нам всем ни было тяжело, ей в тысячу раз тяжелее. Она мать.
— Но она же и моя мама, — шептала Катя, сглатывая слёзы. — Я знаю, она считает, что я виновата. Что это из-за меня Танька...
— Перестань, Катенька, не смей так думать! — отец крепче прижал её к себе. — Ты не виновата. Слышишь? Ни в чём ты не виновата. И сейчас неважно, кто виноват. Главное — чтобы Таня поправилась.
Но Светлана думала иначе. Вернувшись наконец домой, она встретила дочь ледяным взглядом и словами, полными яда.
— Да, ты виновата. И может быть, не меньше тех подонков за рулём, — заявила она жёстко, не повышая голоса, но от этого было ещё страшнее. — Ты должна была её встретить. Ты её бросила. И пока твоя сестра лежала на асфальте, ты, небось, хихикала где-то с подружками. Я тебе этого никогда не прощу.
Жизнь семьи превратилась в бесконечный кошмар, состоящий из скандалов, слёз и тяжёлого, гнетущего молчания, которое было, пожалуй, самым мучительным. Светлана полностью посвятила себя Тане, на дом и на остальных членов семьи ей было наплевать. Муж и старшая дочь должны были уйти в тень и не мешать ей делать главное — вытаскивать младшую.
Через несколько месяцев, когда состояние Тани стабилизировалось, её перевезли домой. Угроза жизни миновала, но травма позвоночника оказалась настолько серьёзной, что приковала девочку к постели на долгие годы. Самым невыносимым было видеть Таню — всегда такую живую, непоседливую, вечно смеющуюся — почти обездвиженной. И при этом её глаза, огромные, серые, смотрели на мир всё с тем же любопытством и добротой. Этот живой, детский взгляд на осунувшемся, повзрослевшем лице разрывал сердце.
Горе и бесконечное напряжение сделали своё дело. Светлана словно надломилась. Она срывалась на муже и старшей дочери по любому поводу, выплёскивая на них всю накопившуюся боль и злость, не стесняясь в выражениях и не замечая, как её собственные слова калечат их. В одно из таких утр она, собравшись, бросила Кате коротко:
— Вставай, пошли. Сегодня суд. Посмотришь на тех, с кем ты сестру угробила.
— Света, как ты можешь такое говорить?! — возмутился Павел, вступаясь за дочь.
— А, и ты здесь, образцовый отец! — тут же переключилась на него Светлана, голос её сорвался на крик. — А ты где был, когда твою дочь калечили? В командировках своих вечных? Тоже мне, кормилец! Ещё неизвестно, чем ты там занимаешься!
— Света, это уже невозможно выносить, — устало, почти беззвучно произнёс Павел.
— Невозможно? Так иди! — закричала она. — Убирайся! Никто тебя здесь не держит! Не желаю тебя видеть! И помощь твоя не нужна! Я сама вылечу свою дочь! Так что проваливай куда хочешь, и свою Катьку забирай с собой!
Павел молчал. Смотрел куда-то в угол, мимо жены, мимо дочери. Потом медленно перевёл взгляд на Катю, и в его глазах была такая усталость и безнадёжность, что у неё сжалось сердце.
— Катюша... мне придётся уехать, — выдохнул он. — Ненадолго. Я вернусь. Я вас не бросаю, слышишь? Просто работа... там, на востоке, комбинат строят, специалисты нужны. Платят хорошо. Я смогу больше помогать с Таниным лечением. Ты уж прости меня, глупышка.
Родители оформили развод, и отец уехал далеко. Светлана, впрочем, была уверена, что он просто сбежал, чтобы спрятаться от позора. Но, как бы там ни было на самом деле, переводы и подарки от него приходили исправно. Да и сам он несколько раз приезжал в отпуск, подолгу сидел у Таниной кровати, а потом робко поджидал Катю на улице, чтобы провести вместе несколько мучительно неловких минут. Говорить оказалось совершенно не о чем — отец стал чужим человеком.
— Ну ещё бы, — криво усмехалась Светлана, когда Катя в редкие минуты откровенности пыталась заговорить об отце. — Он у нас молодец, небось не тужит. Женился там, подлец, новую дочку себе завёл вместо нашей-то, покалеченной. Так что нечего о нём вспоминать. Ничем твой папаша не лучше тех подонков.
Под «теми подонками» мать имела в виду подростков, сидевших в той самой машине. Местные ребята из не самых благополучных семей, собравшись вечером, выпили для храбрости, угнали чью-то оставленную без присмотра машину и, подбадривая друг друга, вырулили на дорогу. Минут двадцать лихачества доставляли им дикий восторг, а потом стало не до смеха. На перекрёстке сверкнул проблесковый маячок полицейской машины, взвыла сирена. Парни, мигом протрезвев, вместо того чтобы остановиться, попытались удрать. Страх, как это часто бывает, не прибавил водителю мастерства, а, наоборот, сделал руки и ноги ватными и непослушными. Проскочив очередной перекрёсток, перепуганный парень вместо газа вдруг резко затормозил. Машину занесло на скользкой дороге и выбросило прямо на обочину. В последний момент перед глазами мелькнула маленькая светловолосая фигурка, которая тут же исчезла где-то под колёсами. Раздался глухой удар, их тряхнуло, машина проехала по чему-то мягкому и врезалась в столб.
— Мишка, газ! — заорал приятель, и окончательно обезумевший водитель, нащупав педаль, вдавил её в пол.
Продолжение :