Зоя Павловна перебирала крупу на кухне, когда зазвонил телефон. Старенький, ещё кнопочный. Она промокнула руки о фартук, подошла к тумбочке и сняла трубку:.
— Алло, — сказала она осторожно.
— Это Зоя? — голос в трубке был женский, чуть хрипловатый, кого-то очень напоминающий. — Это Людмила. Помните такую?
Зоя Павловна тяжело опустилась на стоящий рядом пуфик. Помнит ли он Людмилу? Милу? Ту самую…Господи, как же давно это было... Единственное желание Зои было немедленно бросить трубку. Она почти нажала на отбой, но в последний момент остановилась.
— Зоя, не бросай трубку, пожалуйста, я понимаю, что для тебя это неожиданно. Но я в городе, может, встретимся? — Голос в трубке стал мягче.
— Зачем? — Выдохнула Зоя Павловна.
— Поговорить бы. Просто поговорить. Нам есть о чём, Зоя. Я в кафе «Вишня» на углу Советской и Мира. Посижу час. Если захочешь — приходи. Если нет — значит, нет.
В трубке послышались короткие гудки. Зоя Павловна растеряно стояла в прихожей, руки тряслись. Она вернулась на кухню, машинально сгребла крупу обратно в пакет и убрала его в шкаф. Потом подошла к зеркалу в ванной. Семьдесят лет, седые волосы, морщины у глаз, которые она так тщательно прятала под очками. Что ей нужно?
Последний раз Зоя Павловна видела эту женщину у колодца, в их родной деревне, куда она приехала к матери погостить. Людмила тогда шла с коромыслом, высокая, статная, чёрные брови вразлёт, коса толщиной в руку. И Генка, муж Зои, смотрел на неё так, что у Зои сердце остановилось.
Она все поняла сразу, но в глубине души надеялась, что все обойдется. У них же ребенок, годика нет. Не обошлось. Генка ушел к Милочке (так он ее называл) через месяц. Оставил Зою с годовалой дочкой на руках и ушел.
Зоя тогда места себе не находила. Похудела сильно, почти не спала, молоко пропало. Она всё ждала, что одумается, вернётся. А он не вернулся, уехал со своей Милочкой и дорогу к Зоиному дому забыл. Дочка выросла без отца, бабушка и мать помогали. Жизнь шла своим чередом. Зоя успокоилась. В город переехала, но осадок остался. На всю жизнь остался.
Зоя их простила. Давно, ещё когда Генку хоронили десять лет назад. Тогда ее разыскали, позвали, вроде, как его воля на это была. Зоя приехала попрощаться. Людмила тогда к ней не подошла. Стояла в сторонке, в чёрном платке, постаревшая. От ее стати почти ничего не осталось. Посмотрели они друг на друга и разошлись. А сегодня этот звонок.
Зоя Павловна надела пальто, повязала платок, взяла сумку и вышла на улицу. Снег падал крупными хлопьями, мягко ложился на асфальт, на крыши машин, на её седые волосы, выбившиеся из-под платка. А она не замечала, она шла к тому самому кафе.
Кафе «Вишня» оказалась маленьким и уютным заведением. На столах клетчатые скатерти и цветочки в маленьких вазочках. Людмила сидела за дальним столиком у окна, она пила чай. Увидев Зою, встала — и обе замерли.
От той чернобровой красавицы остался только взгляд: уверенный и проницательный. Волосы же были совсем седые, косу сменила короткая стрижка, на лице глубокие морщины. Зоя заметила, что вставая Людмила опиралась на трость. Наверное, с ногами проблема.
— Зоя, здравствуй..те, — сказала Людмила тихо.
Зоя Павловна села и положила сумку рядом с собой, сцепила пальцы рук перед собой и посмотрела на Людмилу.
— Зачем.. зачем это все? — Спросила она прямо.
Людмила молчала, помешивая ложечкой чай.
— Зоя, мне осталось немного, говорят, полгода, может, год. И мне захотелось... очистить душу. Ты уж прости меня, если сможешь.
Зоя Павловна смотрела на неё и не знала, что чувствовать. Злость? Обиду? Жалость?
— Люда, я давно и Генку, и тебя простила. У вас же любовь, что я могла ему предложить? Годовалого ребенка? Могла бы и по телефону все сказать, зачем встречаться-то?
Людмила покачала головой.
— Никогда у нас не было любви. Страсть была, сначала, а любви не было…Он от тебя ушёл, а ко мне не пришёл. Понимаешь? Жили вместе, да. Но я-то знаю, что он всё время тебя вспоминал. Даже во сне твое имя называл. А утро наступала и как будто ничего и не было: он не помнил, а я не спрашивала.
Зоя Павловна отвернулась к окну. За стеклом падал снег, люди спешили по своим делам, и жизнь шла, как шла всегда, равнодушная к чужим драмам.
— Ты зачем мне это говоришь? Чтобы мне легче было? Или тебе? — спросила она, не глядя на собеседницу.
— Мне, я виновата перед тобой. Молодая была, глупая, думала — любовь, судьба. А оказалось — украла чужое счастье, а сама счастливой не стала. Детей нам Бог не дал, жили как чужие. Я за ним ухаживала, когда болел, он за мной…И все.
— Мила, столько лет прошло, зачем ты всё это ворошишь? У меня жизнь не сахар была. Дочку одна поднимала, работала с утра до ночи, замуж вышла, но неудачно, Генке назло. Развелась, как дочь свою жизнь устроила. Я ей квартиру оставила, а сама к младшей сестре переехала, чтобы молодым не мешать. Пока живу, как дальше будет, не знаю. Если что, к дочери вернусь, надеюсь, не откажет мать принять. И что? Кто виноват? Ты? Он? Нет конечно…Я сама. Что-то где-то я сделала тогда неправильно. Не держу я на тебя зла… Пойду я…— сказала устало Зоя.
— Подожди, я тебя вот зачем позвала. Дом у меня в деревне, наш с Геной был, небольшой, но крепкий. И пенсия у меня неплохая, всю жизнь проработала, выслуга есть. Я одна совсем, ни детей, ни внуков… Нет никого. И подумала я... Может, переедешь ко мне? И дочка пусть твоя в гости приезжает, и внучкам буду рада. Все не одной. — вздохнула Людмила.
Зоя Павловна смотрела на неё, раскрыв рот. Такого она не ожидала.
— Люда, ты с ума сошла? Чтобы я с тобой жила? С той, что мужа у меня увела? — Только и вырвалось у неё.
— Что нам сейчас делить-то? Ты лучше посчитай, сколько нам той жизни осталось, мне-то совсем немного. Я дом все равно тебе завещала, так Гена просил. Уже и у нотариуса оформила. — спокойно сказала Людмила.
Зоя хотела возмутиться, встать, уйти, хлопнуть дверью. Но что-то её останавливало. Глупо от дома отказываться. Да и не злилась она совсем на Людмилу. А вот сама на себя злилась.
Устала она от неустроенности, от того, что чувствовала себя приживалкой у сестры, от того, что характера у нее нет, от гордости своей. Она же, когда со вторым мужем квартиру получила, оставила ему эту квартиру. Мол, ее же решение уйти, ничего ей не надо. А могла бы настоять на размене. Хотя бы ради дочери.
Какая-то бесконечная усталость от неустроенной жизни, от одиночества, ей хотелось просто жить и радоваться каждому дню, сколько там осталось-то, права, Люда, ох, как права.
— Думай, Зоя, решай сама, я свое слово сказала, вот мой адрес и телефон. Можешь не предупреждать, просто приехать. Хоть завтра, хоть через месяц. Буду ждать. — Она протянула листок, встала, опираясь на трость, кивнула на прощание и пошла к выходу.
Зоя смотрела ей вслед и вдруг стало так жалко. Не себя, не Генку, а эту женщину, которая тоже всю жизнь несла свой крест. Которую, может, никто никогда не жалел. Разлучница же. А что она видела? Ничего! Ни свадьбы веселой не было, ни радости материнства, ни, как выяснилось, любви мужа.
Две недели Зоя Павловна ходила сама не своя. Сестра спрашивала, беспокоилась, не заболела ли. Она отмалчивалась, ссылалась на давление. А сама всё думала: ехать или не ехать? Дочка звонила, спросила, как дела, Зоя хотела с ней поделиться, но дети ее отвлекли и она извинилась и не дослушала то, что мать хотела ей сказать. И так всегда. Все при деле, все заняты, а она одна.
В воскресенье, глядя в очередной раз на серую стену своей комнаты, Зоя Павловна вдруг отчётливо поняла: а что она теряет? Четыре стены? А там... Там хотя бы свежий воздух, дом, одинокая несчастная женщина, которой Зоя нужна.
Она сходила на рынок, купила сумку на колесиках, собрала вещи. Их было немного: что-то из одежды, тапки, фотографии. Дочке позвонила уже с вокзала.
— Куда ты уезжаешь? — Удивилась та.
— В гости, дочка. К старой знакомой. Одна она осталась, болеет, детей нет, поживу с ней немного. Ты не волнуйся. Я тебе адрес пришлю, тут недалеко, меньше ста километров. Надумаешь проведать приехать, рада буду.
— К какой еще знакомой? — Но поезд уже тронулся, и связь прервалась.
Людмила ждала Зою у калитки дома, кутаясь в большой пуховый платок. Увидев, улыбнулась — робко, неуверенно.
— Хорошо, что приехала, а я уж думала, не решишься.
— Время покажет, хорошо ли… Сама не знаю, как решилась, — Зоя смотрела на дом.
Кирпичный, даже красивый, небольшая терраса, участок, теплица. Зоя прошла внутрь. Было тепло, уютно и чисто.
— Ну что стоишь, хозяйка, это же твой дом, проходи смелее. До конца коридора и направо твоя комната, у меня слева.
Зоя понесла вещи в комнату. Комната была светлая с большим окном и даже телевизором.
— Нравится?
— Да, очень, спасибо, Люда…
— Тебе спасибо, что приехала. Ты располагайся и приходи, обедать будем.
Зоя прошлась по комнате, потрогала кружевные наволочки, подошла к окну. За окном падал снег, укрывая белым яблони, скамейку, колодец. И вдруг стало спокойно. Так спокойно, как не было много лет.
— Хорошо-то как, — сказала она тихо.
Зоя осталась. Не всегда разговор клеился. Но ни ссор, ни обид не было. Просто чужие же люди. Чаще разговаривали о погоде, о еде, обсуждали новости. О прошлом молчали.
Зоя любила гулять, познакомилась с соседями. Для всех она была дальней родственницей. Ни к чему об их прошлом соседям знать. Дочь звонила, сестра звонила, никто не понимал к кому Зоя уехала. Что за подруга такая, о которой никто не знал… А Зоя уже все решила, никому она ничего говорить не будет. Так будет лучше. Для всех.
За окнами мела метель, а в небольшом доме две старые женщины сидели рядом, смотрели старый фильм, грели руки о горячие кружки и молчали. И в этом молчании было больше тепла, чем в иных многословных разговорах.
Весной Людмилы не стало. Ушла тихо, во сне. Зоя похоронила её на местном кладбище, поставила скромный памятник, посадила цветы. А сама осталась в доме. Дочка переживала, думала, что мать от безнадежности туда уехала, звала к себе, но Зоя отказалась.
— Тут моё место теперь, а вы ко мне в гости приезжайте, места всем хватит,— сказала она.
К Людмиле она ходила часто, приносила свежие цветы, садилась на лавочку рядом и разговаривала, как с подругой. Рассказывала про погоду, про внуков, про то, какие яблони в этом году уродились, вспоминала и про Генку, а как же без него…