РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Осень в том году стояла сухая и звонкая, как натянутая струна. Листья с деревьев облетели почти все, но земля ещё не промёрзла, и под ногами мягко пружинила жухлая трава. По ночам уже прихватывало лужи тонким ледком, а по утрам иней серебрил крыши и заборы, делая деревню похожей на старую, выцветшую фотографию. Воздух был прозрачным до звона, и если крикнуть с одного конца поля, на другом было слышно каждое слово.
Пашка работал в поле вместе с Кешкой. Убирали позднюю капусту — кочаны лежали на чёрной, жирной земле тяжёлыми зелёными ядрами. Работа была привычная, почти механическая: нагнуться, срезать, кинуть в телегу. Спина ныла, руки замёрзли, но Пашка не жаловался. Он привык.
За два с лишним года он вытянулся, раздался в плечах, и деревенские, глядя на него, говорили: "Ишь, какой жеребец вымахал! Весь в мать". Тётка Валя, когда видела его, всегда всплёскивала руками и причитала:
— Ну вылитая Ниночка! Те же глаза, светлые, добрые. И волос такой же, русый, с золотинкой. Материна порода, она себя показывает.
Пашка эти слова слушал молча, но в душе они отзывались теплом. Значит, мама в нём живёт. Значит, не ушла совсем.
Кешка, работавший рядом, вдруг толкнул его в бок и кивнул в сторону дороги:
— Гляди, Наташка прёт.
По меже, ловко перепрыгивая через кочаны, бежала Наташка. Она тоже вытянулась, стала выше, но всё такая же тощая, вихрастая, с вечно разбитыми коленками, которые даже осенью умудрялась где-то содрать. Рыжие косички торчали из-под старой вязаной шапки, а на щеках горел румянец от быстрого бега.
— Привет, работнички! — крикнула она ещё издали. — Мамка пирожков напекла, велела вам отнести.
Она подбежала, запыхавшись, и сунула Кешке узелок с тёплыми ещё пирожками. Сама же уставилась на Пашку, и в глазах её мелькнуло что-то, от чего Пашке стало неловко.
— Чего уставилась? — буркнул он, отворачиваясь.
— Ничего, — Наташка пожала плечами, но взгляд не отвела. — Смотрю, какой ты стал. Тётка Валя говорит, на мать похож. Красивый, значит.
Пашка покраснел до ушей, чего с ним давно не случалось. Кешка фыркнул, зажимая рот рукой, и отвернулся, делая вид, что занят капустой.
— Дура ты, Наташка, — буркнул Пашка и отошёл к телеге.
Но Наташка не отставала. Она ходила за ним хвостом, помогала складывать кочаны, и при этом то и дело косилась в сторону дороги, где показались две девчонки из соседней деревни. Они шли с пустыми вёдрами, видно, за водой на речку, и весело смеялись, поглядывая в сторону поля.
Пашка, сам того не замечая, проводил их взглядом. Девчонки были ничего, ладные, в ярких платках. И тут же рядом раздалось громкое фырканье.
— Нравятся? — ядовито спросила Наташка, уперев руки в бока. — Чего уставился? Иди, познакомься, если такой смелый.
Пашка опешил:
— Ты чего?
— Ничего, — Наташка отвернулась и демонстративно принялась кидать кочаны в телегу с такой силой, что они отскакивали от бортов. — Смотри, засмотришься, ещё шею свернёшь.
Кешка, наблюдавший за этой сценой, громко заржал, не в силах сдерживаться:
— Ой, Наташка, умора! Ты бы видела своё лицо! Прям кислее кислого!
— Заткнись, Кешка! — огрызнулась она и запустила в него кочаном, но промахнулась.
Пашка молчал, не понимая, что происходит. Ну посмотрел на девчонок, и что? Мало ли кто мимо проходит. Но Наташка явно была не в духе. Она ещё немного покидала капусту, потом резко развернулась и побежала обратно, даже не попрощавшись.
— Чего это с ней? — спросил Пашка у Кешки.
Тот только покачал головой и ухмыльнулся:
— Эх, тёмный ты человек, Пашка. Не понимаешь, что ли? Наташка-то на тебя виды имеет. Ревнует она.
— Кого? — Пашка искренне удивился. — К тем девчонкам? Да я их первый раз вижу!
— А ей всё равно, — Кешка пожал плечами. — Она же девка. У них это просто так работает. Ты на неё внимания не обращаешь, а на других смотришь — вот она и бесится.
Пашка задумался. Наташка была другом, хорошим, надёжным. Она никогда не ныла, не жаловалась, была всегда рядом в трудную минуту. Но чтобы вот так… Он не знал, что и думать.
— Ладно, — махнул он рукой. — Само рассосётся. Давай работать, а то до темноты не управимся.
До вечера они провозились на поле. Солнце село рано, как всегда осенью, и когда Пашка вернулся в деревню, уже начало смеркаться. Небо на западе ещё горело багрянцем, но с востока уже наползала синева, и в ней загорались первые, ещё робкие звёзды. Пахло дымом из печных труб, прелыми листьями и приближающейся зимой.
Пашка шёл по улице, и вдруг сердце его ёкнуло. У их калитки стояла подвода, а на ней громоздились чемоданы. Знакомые чемоданы — Валентинины.
Он прибавил шагу. Во дворе уже было темно, но в окнах горел свет. Пашка вошёл в дом и застыл на пороге.
В горнице было необычно пусто. Стол, на котором всегда лежали Валентинины безделушки, сиял чистотой. С полок исчезли книги, с вешалки — её платья. Сама Валентина стояла посреди комнаты в городском пальто, с тем самым чемоданом, с которым когда-то приехала. Рядом топтался Иван Петрович, тоже одетый по-дорожному, с папиросой в зубах.
Увидев Пашку, Валентина слегка смутилась, но быстро взяла себя в руки. Подошла ближе, остановилась в двух шагах.
— Ты не осуждай меня, Паш, — сказала она негромко. Голос у неё был ровный, без прежней сладости. — Подрос уже, должен понимать. Не маленький.
Пашка молчал. Он смотрел на неё и видел ту же пустоту в глазах, что и в первый день. Только теперь в этой пустоте не было даже равнодушия. Было что-то другое — усталость, может быть, или облегчение.
— Мы в город уезжаем, — продолжила Валентина, теребя перчатку. — Иван Петрович там квартиру снял, работу нашёл. А здесь… что здесь? Глушь, тоска. Не моё это.
Пашка кивнул. Один раз. Потом ещё раз.
— Понял, — сказал он коротко.
Валентина ждала чего-то ещё — может быть, вопроса, упрёка, слёз. Но Пашка молчал. Ему нечего было ей сказать. Она сломала отцу жизнь, довела его до тюрьмы, а теперь уезжала, даже не оглянувшись. И что он мог ей сказать?
— Ну, бывай, — Иван Петрович подхватил чемодан и первым вышел во двор. Валентина задержалась на пороге, обернулась:
— Ты это… отцу передай, если писать будет… Пусть не ищет меня. Жизнь одна, сама знаешь.
Пашка не ответил. Она постояла ещё секунду, потом вышла. Калитка скрипнула, стукнула подвода, зашуршали колёса по сухой земле. И стало тихо.
Так тихо, как не было никогда.
Пашка стоял посреди пустой горницы и слушал эту тишину. В печи потрескивали дрова, за окном завывал ветер. Валентина уехала. Навсегда. И странное дело — не было ни радости, ни облегчения. Была только пустота, которая заполнила весь дом, всю его душу.
Она поломала жизнь отцу. А его, Пашку, оставила одного. Совсем одного в этом доме, с Борькой, курами, хозяйством и памятью о матери.
Пашка медленно прошёл в свою каморку, сел на кровать. Взял с полки отцовское письмо, перечитал ещё раз. "Как вернусь, всё исправлю, обещаю". Вернётся ли? И что он увидит, когда вернётся? Пустой дом и сына, который вырос без него.
За окном завыл ветер сильнее. Где-то в темноте хлопнула ставня. Пашка вдруг вспомнил маму, её светлые волосы, её тёплые руки, её голос. Она бы не уехала. Она бы никогда не бросила.
— Мам, — прошептал он в темноту. — Ты видишь? Она уехала. А я остался. Но я справлюсь, ты не думай. Я справлюсь.
Он лёг на кровать, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок. Мысли путались, воспоминания накатывали волнами. Вот отец с Валентиной на крыльце, обнимаются. Вот она швыряет его письма в огонь. Вот Иван Петрович входит в дом с чемоданом. А вот сейчас — тишина.
Тишина и пустота.
Уснул он только под утро. А когда проснулся, солнце уже светило в окно, и на столе лежала записка, которую он не заметил вчера. Валентина, видно, оставила.
"Пашка, в печке картошка, поешь. Ключи от дома на гвозде. Если что, тётка Валя поможет. Не поминай лихом."
Он скомкал записку и бросил в печку. Бумага вспыхнула, съёжилась, превратилась в чёрный пепел. Так же, как Валентина жгла отцовские письма.
Пашка оделся и вышел во двор. Утро было морозное, ясное. Солнце слепило глаза, снег, выпавший за ночь, искрился и переливался. Первый снег. Он укрыл землю тонким, хрупким покрывалом, и на этом белом, чистом поле не было ничьих следов, кроме птичьих.
Пашка глубоко вздохнул. Холодный воздух обжёг лёгкие. Он посмотрел на дом, на сарай, на Борьку, который мычал в хлеву, требуя еды. Его дом. Его хозяйство. Его жизнь.
Один. Но не сломлен.
****
Зима в тот год выдалась снежная и морозная, будто сама природа решила укутать деревню в белую тишину, чтобы залечить раны, оставленные ушедшими людьми. Снег падал почти каждый день, крупными хлопьями, и к январю сугробы выросли в рост человека. Деревья стояли в белых шубах, крыши домов утонули в пушистых шапках, и только тонкие ниточки дыма от печных труб говорили о том, что здесь ещё теплится жизнь.
Пашка просыпался затемно, как привык за эти годы.
Первым делом растапливал печь — в доме без женской руки быстро выстужалось, и утренний холод пробирал до костей.
Потом шёл во двор, к Борьке.
Бык уже совсем вырос, стал огромным, с крутыми рогами и тяжёлым взглядом, но Пашку слушался беспрекословно.
Тыкался тёплой мордой в ладонь, мычал приветливо, и от этого на душе становилось легче.
Куры тоже были при деле — неслись исправно, и каждое утро Пашка собирал десяток яиц.
Половину нёс тётке Вале за молоко и хлеб, половину оставлял себе.
Жизнь вошла в колею: школа, хозяйство, уроки, а по вечерам — письма отцу.
Письма стали для Пашки спасением. Он писал часто, раз в неделю обязательно, а то и чаще. Садился за стол, доставал листок бумаги, и мысли сами ложились на него неровными строчками:
"Здравствуй, пап. Как ты там? У меня всё хорошо. Борька здоров, кормлю его хорошо, сена на зиму заготовил много. Куры несутся. В школе четвёрки и пятёрки, учительница хвалит. Тётка Валя помогает, передаёт привет.
Ты не волнуйся за меня, я справляюсь. Ты там держись, пап.
Я тебя жду. Твой сын Пашка."
Отец отвечал реже, но каждое его письмо Пашка перечитывал по нескольку раз. Писал отец о том же — что работает, что кормят сносно, что скучает по дому, по сыну.
О Валентине не спрашивал ни разу. Может, догадывался, может, боялся узнать правду.
Пашка не рассказывал. Зачем бередить старые раны? Пусть думает, что всё хорошо. Когда вернётся — сам увидит.
А вернуться отец должен был через год, если досрочно за примерное поведение.
Пашка считал дни, зачёркивал на календаре, и это помогало держаться.
Весна пришла неожиданно быстро. В марте закапало с крыш, в апреле снег осел, почернел и поплыл ручьями, а в мае всё вокруг зазеленело, зацвело, запело птичьими голосами. Пашка ходил по деревне и не узнавал её — такая она была красивая в эту пору. Яблони в садах стояли белые, как невесты, воздух стоял сладкий, пьянящий, и даже работа в поле не казалась такой тяжёлой.
Именно весной Пашка узнал, что в деревне открываются курсы трактористов.
Объявление висело в сельсовете, и Кешка, увидев его, примчался к Пашке сломя голову:
— Пашка! Ты слышал? Трактористов учат! Пойдём! Вдвоём веселее!
Пашка задумался. Трактор — это серьёзно. Это не свёклу руками собирать, это техника, сила, уважение. Да и в хозяйстве пригодится — если свой трактор завести, конечно, но пока хоть права получить.
— А возьмут? Нам же по четырнадцати только.
— Возьмут, — махнул рукой Кешка. — Я узнавал. Главное — здоровье и желание. А мы здоровые, вон какие жеребцы вымахали!
И они пошли. Записались, начали учиться. Теория давалась легко, практика — ещё легче. Пашка быстро освоил рычаги, педали, научился чувствовать машину, как живую. Инструктор, дядька Фёдор, старый тракторист с прокуренными усами, только крякал довольно:
— Ишь ты, парень! Золотые руки. Мать твоя, Ниночка, царство небесное, тоже ловкая была.
Весь в неё.
Пашка от этих слов краснел, но в душе разливалось тепло.
Значит, мама им гордилась бы.
Наташка в последнее время стала появляться рядом с Пашкой всё чаще. То в поле придёт, то к дому подойдёт, то на речку позовёт.
И всегда смотрела на него особенным взглядом — долгим, пристальным, от которого Пашке становилось не по себе.
— Чего ты на меня уставилась? — спрашивал он хмуро.
— Ничего, — отвечала Наташка и отворачивалась.
Но через минуту снова смотрела.
Кешка наблюдал за этой сценой и ухохатывался:
— Ой, Пашка, пропадёшь ты с этой девкой!
Она тебя живьём съест!
— Заткнись, — огрызался Пашка, но сам не знал, как ему быть.
Однажды, в конце мая, когда уже отгремели последние грозы и воздух стоял тёплый, густой, напоённый запахом цветущей черёмухи, они втроём сидели на берегу реки. Солнце клонилось к закату, вода в реке горела золотом, и в этом золоте отражались верхушки дальних деревьев. Было так красиво, что Пашка замер, боясь пошевелиться.
— Красота-то какая, — тихо сказала Наташка.
— Прям как в кино.
— Ага, — кивнул Кешка и вдруг поднялся. — Ладно, я пойду.
Мамка велела дров наколоть до темноты.
Вы тут сидите, не скучайте.
Он подмигнул Пашке и быстро ушёл, оставив их вдвоём.
Наташка проводила его взглядом, потом повернулась к Пашке.
Щёки у неё горели, даже в сумерках было видно.
— Паш, — сказала она вдруг тихо. — А ты на меня… как смотришь?
Пашка опешил:
— В смысле?
— Ну, — Наташка теребила край платья, — как на девчонку?
Или просто так?
Пашка молчал.
Он смотрел на неё и вдруг понял, что видит её впервые по-настоящему. Рыжие косички, которые она давно расплела и теперь носила просто так, рассыпались по плечам.
Глаза большие, серые, с золотинками, как у кошки.
Губы чуть припухлые, и на одной — родинка маленькая.
И вся она такая… живая, тёплая, настоящая.
— Ты чего молчишь? — голос у Наташки дрогнул.
— Не нравлюсь, да? Я знаю, ты на тех, из соседней деревни, заглядываешься.
Они красивые, модные …
— Глупая ты, — перебил её Пашка и сам удивился своему голосу.
— При чём тут те девчонки?
Я на них и не смотрел вовсе.
— А на кого смотрел? — Наташка подняла глаза, и в них блеснула надежда.
Пашка не ответил.
Вместо ответа он взял её руку в свою.
Ладонь у Наташки была маленькая, шершавая от работы, но тёплая.
Она замерла, не дыша.
— Паш… — прошептала она.
— Тихо ты, — сказал он. — Сиди.
Они сидели на берегу, держась за руки, и смотрели, как догорает закат. Река текла мимо, неспешная, тёмная, и в ней отражались первые звёзды. Где-то вдалеке запел соловей, заливисто, громко, и от этой песни на душе стало легко и немного грустно.
— А ты меня ждать будешь? — спросила вдруг Наташка. — Пока я вырасту?
— А ты и так выросла, — усмехнулся Пашка.
— Вон какая длинная.
— Дурак, — обиделась она, но руку не убрала.
— Я серьёзно.
Пашка помолчал, потом сказал твёрдо:
— Буду.
И это слово прозвучало как клятва.
***
Домой он вернулся затемно.
В доме было пусто, но уже не страшно. Он засветил лампу, сел за стол и написал отцу очередное письмо. Но в этот раз добавил строчку, которой раньше не было:
"Пап, я тут курсы тракториста заканчиваю. Скоро права получу. И ещё… у меня тут Наташка есть.
Ты её знаешь, Колесова дочка.
Она хорошая. Ты не волнуйся, у меня всё хорошо."
Он запечатал конверт и долго сидел, глядя в окно. Там, за стеклом, шумела ночь, пахло черёмухой и молодой листвой. И в этой ночной тишине Пашка вдруг понял, что жизнь продолжается.
Что он не один.
Что у него есть друг Кешка, есть тётка Валя, есть Наташка, есть Борька, есть земля, которую он пашет, и есть дом, который он держит на своих плечах.
А отец вернётся.
Обязательно вернётся.
И тогда всё будет хорошо. Или не всё, но многое. Потому что они вместе.
Пашка лёг спать с этой мыслью и впервые за долгое время уснул спокойно, без тяжёлых снов.
. Продолжение следует.
Глава 4