РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Лето в тот год наступило внезапно, как это часто бывает в средней полосе — ещё вчера ветер гнал по небу холодные тучи, а сегодня солнце палило так, что воздух дрожал над полями, и даже в тени старого дуба было не спастись от духоты. Июнь выдался знойным, сухим, и деревня изнывала от жары, прячась по домам и только к вечеру оживая, когда спадал пеклый зной.
Пашка теперь работал на тракторе. Курсы он закончил с отличием, и дядька Фёдор, довольный учеником, похлопал его по плечу:
— Молодец, Пашка. Настоящий мужик вырос.
Бери любую технику — не подведёшь.
И Пашку взяли в колхоз. Правда, из-за возраста официально оформить не могли, но работы на селе хватало всегда, и бригадир, мужик свой, деревенский, махнул рукой:
— Пусть пашет. Лишь бы дело знал. А деньги получит, как все.
И Пашка пахал. С утра до вечера, от зари до зари. Трактор был старый, видавший виды, дымил чёрным выхлопом, чихал и кашлял, но Пашка с ним сроднился, чувствовал каждую шестерёнку, каждый болтик. Он гонял по полям, поднимал пары, таскал телеги с сеном, и от этой работы, тяжёлой и нужной, на душе было спокойно.
Наташка приходила к нему в поле. Почти каждый день. Приносила еду — пирожки, картошку в мундире, молоко в стеклянной бутылке, заткнутой тряпицей. Садилась на межу, поджидая, пока Пашка сделает круг, и махала рукой, когда трактор приближался.
Пашка глушил мотор, спрыгивал на землю, разминал затёкшие плечи и садился рядом.
Они ели молча, глядя на бескрайнее поле, на небо, на облака, плывущие куда-то далеко-далеко.
Иногда говорили, иногда просто сидели, и это молчание не тяготило, а сближало.
— Устал? — спрашивала Наташка, глядя на его пропылённое лицо.
— Нормально, — отвечал Пашка. — Работа есть работа.
— Ты бы отдохнул хоть. Вон, Кешка вон на речку бегает каждый день, купается.
— Кешка — это Кешка, — усмехался Пашка. — А у меня хозяйство.
Борьку кормить надо, кур, дом в порядке держать.
Наташка вздыхала, помолчав, говорила:
— Тяжело тебе одному.
— Привык, — пожимал плечами Пашка.
И это была правда.
Он привык. Привык вставать затемно, привык всё делать сам, привык к тому, что за него никто ничего не сделает.
Но рядом с Наташкой эта привычная тяжесть становилась легче.
Она не жалела его, не причитала, как тётка Валя, а просто была рядом. И этого хватало.
Однажды, в середине июля, когда жара стояла невыносимая и даже в поле работать можно было только ранним утром и поздним вечером, Пашка после смены пошёл на речку. Хотелось смыть с себя пыль и пот, окунуться в прохладную воду, почувствовать себя живым.
Речка в этом месте делала поворот, и здесь был омут — глубокий, с тёмной водой, но безопасный, если знать берега.
Пашка разделся до трусов и уже собрался нырять, как вдруг из-за кустов выскочила Наташка.
Она замерла, увидев его полуголого, и щёки её вспыхнули маковым цветом.
— Ты чего? — опешил Пашка, прикрываясь руками.
— Я… я купаться, — пролепетала Наташка и вдруг, неожиданно для себя самой, расхохоталась.
— Ой, Пашка, ты такой смешной!
— Сама смешная, — буркнул он, но улыбнулся.
— Отвернись, дай залезть.
— Ага, сейчас, — Наташка демонстративно повернулась спиной, но Пашка видел, что она улыбается в кулак.
Он нырнул, и вода сомкнулась над головой, обжигая холодом разгорячённое тело.
Вынырнул, отфыркиваясь, и увидел, что Наташка уже сидит на берегу, болтая ногами в воде.
— Иди сюда, — позвал он. — Вода классная.
Она покачала головой:
— Я так, посижу. Ты купайся.
Но Пашка вдруг захотел, чтобы она была рядом.
В воде. Вместе.
— Трусиха, — поддел он. — Боишься?
— Кто? Я? — Наташка вскочила, сверкая глазами. — Да я лучше тебя плаваю!
Она быстро скинула сарафан и осталась в простенькой майке и трусиках. Пашка отвернулся, сделав вид, что смотрит на другой берег. Краем глаза видел, как она разбежалась и с визгом прыгнула в воду, подняв тучу брызг.
Они плавали наперегонки, ныряли, брызгались, как маленькие. Наташка хохотала, и смех её разносился над рекой, отражался от дальнего леса и возвращался эхом. Пашка смотрел на неё и думал: какая же она красивая, когда смеётся.
Глаза горят, волосы мокрыми прядями прилипли к щекам, на ресницах дрожат капли.
— Ты чего уставился? — спросила она, заметив его взгляд.
— Ничего, — ответил Пашка. — Любуюсь.
Наташка вдруг перестала смеяться, подплыла ближе. Вода в омуте была тёмная, прохладная, а глаза у неё — тёплые, серые, с золотинками.
— Правда? — тихо спросила она.
— Правда, — сказал Пашка и вдруг, сам не зная как, поцеловал её в мокрую щёку.
Наташка замерла, потом медленно повернула голову, и их губы встретились.
Поцелуй был неумелым, коротким, но от него у Пашки перехватило дыхание, а сердце забилось где-то в горле.
Они отпрянули друг от друга, смущённые, и долго молчали, глядя на воду.
— Я тебя люблю, Пашка, — вдруг сказала Наташка тихо, но твёрдо. — Давно уже.
С тех пор, как ты на горке с Кешкой дрался, а я за тебя болела.
Пашка не знал, что ответить. Он никогда не думал о любви. У него были дела поважнее — хозяйство, работа, письма отцу.
Но сейчас, глядя на Наташку, на её серьёзное лицо, на капли воды на ресницах, он понял, что тоже… что-то чувствует.
— Я… — начал он и запнулся. — Я тоже, наверное.
— Наверное? — Наташка обиженно надула губы.
— Точно, — поправился Пашка. — Точно люблю.
Она улыбнулась так светло, что у Пашки сердце зашлось.
Они выбрались на берег, когда солнце уже село за лес. Сидели на траве, прижавшись друг к другу, и смотрели, как на небе зажигаются звёзды. Было тепло, тихо, только сверчки стрекотали в траве да где-то далеко ухала сова.
— Паш, — прошептала Наташка, — а что дальше будет?
— Не знаю, — честно ответил он. — Но вместе.
Она прижалась к нему крепче, и он обнял её за плечи.
Так они и сидели, двое детей, которые стали взрослыми слишком рано, но нашли друг друга.
Домой Пашка вернулся заполночь. В доме было темно, но он не стал зажигать свет. Сел на крыльцо, долго смотрел на луну, на звёзды, на тихую улицу. Мысли путались, но одна была ясной и тёплой: Наташка. Она есть. Она рядом.
Она его любит.
А через неделю пришло письмо от отца. Короткое, торопливое, но главное было в конце:
"Сынок, меня обещают отпустить досрочно. Через три месяца буду дома. Дождись."
Пашка перечитал письмо раз пять, потом сунул в карман и побежал к тётке Вале, поделиться радостью. А от неё — к Наташке.
Она встретила его у калитки, будто ждала.
— Паш, что случилось?
— Отец возвращается! — выпалил он, задыхаясь от быстрого бега и счастья. — Через три месяца!
Наташка всплеснула руками, потом обняла его крепко-крепко.
— Я так рада за тебя! — зашептала она. — Ты заслужил.
Пашка стоял, обнимая её, и чувствовал, как от этих слов и от её тепла уходит куда-то вся тяжесть последних лет. Всё налаживается. Обязательно налаживается.
Осень обещала быть хорошей.
****
Осень встретила Пашку разноцветным листопадом и первыми холодными утренниками. Сентябрь стоял сухой и тёплый, как будто природа специально дарила деревне последние погожие деньки перед долгой зимой. Берёзы за окном горели жёлтым огнём, клёны роняли багряные листья на ещё зелёную траву, и в этом буйстве красок было что-то прощальное, щемяще-грустное.
Пашка считал дни. Три месяца, о которых писал отец, превратились в два, потом в один, и теперь осталась всего неделя. Неделя — и отец вернётся домой.
Он готовился к этому возвращению, как к самому главному событию в жизни. Перебрал весь дом: подмёл, вымыл, побелил печку, заново проконопатил окна, чтобы не дуло. Во дворе нарубил дров с запасом, чтобы на всю зиму хватило, Борьку вычистил, сена натаскал — пусть отец увидит, что сын не подвёл, что хозяйство в порядке.
Тётка Валя заходила каждый день, охала, ахала, помогала чем могла.
— Ишь ты, хозяин какой! — приговаривала она, глядя, как Пашка ловко орудует топором. — Весь в отца, такой же работящий.
А отец твой, Паш, он мужик хороший, просто слабый оказался. Баба эта его сгубила. Но ты не держи на него зла, ладно? Он жизнь свою уже исправил, наказание понёс.
Пашка молча кивал. Зла на отца у него не было. Была жалость и желание, чтобы всё наконец стало хорошо.
Наташка приходила почти каждый вечер. Садилась на крыльцо, смотрела, как Пашка управляется по хозяйству, и рассказывала о своих делах. Она тоже повзрослела за это лето, стала серьёзнее, хотя озорные искорки в глазах никуда не делись.
— Паш, а ты отцу про нас скажешь? — спросила она однажды, теребя косичку.
— Скажу, — ответил он, не оборачиваясь. — А чего бояться?
— Ну, мало ли… — Наташка замялась. — Вдруг я ему не понравлюсь?
— Понравишься, — отрезал Пашка. — Ты всем нравишься.
Она улыбнулась и замолчала, глядя, как солнце садится за лесом, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона.
За день до приезда отца Пашка не находил себе места.
Он переделал все дела, проверил всё по сто раз, и всё равно казалось, что что-то упущено. Борька, чувствуя его волнение, мычал и тыкался мордой в плечо. Куры разбегались, когда он входил в курятник. Даже старый велосипед, стоявший в сарае, казалось, смотрел на него с укором.
Вечером Пашка пошёл на речку. Сел на то самое место, где они с Наташкой сидели летом, и долго смотрел на воду. Река текла медленно, важно, унося с собой жёлтые листья, упавшие в неё с прибрежных деревьев. Вода была тёмная, почти чёрная, и в ней отражалось вечернее небо с первыми звёздами.
Он думал о маме. Она тоже любила это место. Часто приходила сюда, садилась на траву и смотрела на воду. Пашка маленький сидел рядом и спрашивал: "Мам, о чём ты думаешь?" А она улыбалась и отвечала: "О счастье, сынок. О том, как оно быстротечно и как его важно ценить".
— Я ценю, мам, — прошептал Пашка в темноту. — Я всё ценю. И папу, и Наташку, и дом этот.
Ты не волнуйся.
Где-то ухнула сова, и стало тихо.
Утром Пашка встал затемно. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже светлело, обещая ясный день. Он накормил Борьку, кур, нарубил дров, хотя вчера нарубил целую гору, просто чтобы занять руки. Потом сел на крыльцо и стал ждать.
Тётка Валя пришла рано, принесла пирожков и молока.
— На вот, поешь.
А то заждался совсем, небось, и не ел ничего.
Пашка послушно съел пирожок, запил молоком, но есть не хотелось. В горле стоял комок.
Кешка прибежал, запыхавшись:
— Пашка, ну чё, скоро? Я с тобой подожду!
Наташка тоже пришла, тихо села рядом на крыльцо, взяла Пашку за руку. Он сжал её ладонь и почувствовал, как от этого тепла уходит напряжение.
Так они и сидели втроём на крыльце, глядя на дорогу, что вела от станции в деревню. Солнце поднялось, залило всё вокруг золотым светом. Листва на деревьях горела, переливалась, и казалось, что весь мир нарядился в праздничные одежды.
Автобус пришёл к обеду. Пашка увидел его ещё издалека — жёлтую точку на фоне зелёного поля. Сердце заколотилось где-то в горле. Он вскочил, сделал шаг вперёд, потом остановился.
— Иди, — тихо сказала Наташка. — Чего ждёшь?
И Пашка пошёл. Сначала медленно, потом всё быстрее, а потом побежал, не чуя под собой ног.
Автобус остановился на остановке, двери открылись, и из него вышел отец.
Пашка узнал его сразу, хотя тот сильно изменился.
Похудел, осунулся, в волосах появилась седина, а в глазах — глубокая, застаревшая усталость.
Но это был он, его отец, самый родной человек на свете.
Они встретились на середине дороги. Отец остановился, глядя на бегущего к нему сына, и вдруг лицо его дрогнуло, по щекам потекли слёзы. Он раскрыл руки, и Пашка влетел в них, обхватил отца за шею, прижался изо всех сил.
— Сынок… — прошептал отец хрипло. — Пашка… сынок…
— Папка, — всхлипнул Пашка, и слёзы, которые он сдерживал столько лет, хлынули сами собой. — Папка, вернулся…
Они стояли посреди дороги, обнявшись, и плакали оба.
Мимо прошла тётка с корзиной, покачала головой и улыбнулась. Солнце светило, облетали жёлтые листья, и в этом было столько жизни, столько надежды, что словами не передать.
Потом они пошли к дому.
Отец шёл медленно, оглядываясь по сторонам, узнавая и не узнавая родные места. Пашка вёл его под руку, боясь отпустить.
На крыльце их ждали. Тётка Валя утирала слёзы фартуком. Кешка смущённо переминался с ноги на ногу. Наташка стояла чуть поодаль, теребя косичку.
— Здравствуй, Антон, — сказала тётка Валя дрогнувшим голосом. — С возвращением.
— Здравствуй, Валя, — ответил отец и вдруг низко поклонился ей. — Спасибо тебе за сына.
Спасибо, что не бросила.
Тётка Валя всплеснула руками, замахала:
— Да что ты, что ты! Господь с тобой! Я ж своя, деревенская.
Как не помочь?
Потом подошёл Кешка, протянул руку:
— Здорово, дядь Антон.
Отец пожал его руку крепко, глянул в глаза:
— Здорово, Кеша. Вымахал-то как. Спасибо, что дружил с Пашкой, не бросал.
— А чего его бросать? — ухмыльнулся Кешка.
— Он сам кого хочешь бросит. Вон, тракторист уже, деньги зарабатывает.
Отец удивлённо глянул на Пашку:
— Тракторист?
— Ага, — Пашка смущённо потупился. — Курсы закончил. В колхозе работаю.
Отец покачал головой, и в глазах его блеснула гордость:
— Молодец, сынок. Я и не знал.
Наташка всё стояла в стороне, и Пашка потянул отца за рукав:
— Пап, это Наташка. Колесова дочка. Она… она моя невеста.
Отец опешил. Посмотрел на сына, потом на Наташку, потом снова на сына. И вдруг улыбнулся — первой настоящей улыбкой за многие годы.
— Невеста, значит, — сказал он. — Ну, здравствуй, Наташка.
Рад познакомиться.
Наташка вспыхнула, подошла ближе, протянула руку:
— Здравствуйте, дядь Антон.
Отец пожал её руку осторожно, будто боялся сломать.
— Хорошая у тебя невеста, сынок, — сказал он.
— Вижу, добрая.
Потом они вошли в дом. Отец остановился на пороге, обвёл взглядом горницу. Всё было чисто, прибрано, на столе стояла еда, пахло свежим хлебом.
— Дом… — прошептал он. — Родной дом.
И вдруг осел на табурет, закрыл лицо руками.
Плечи его затряслись. Пашка подошёл, сел рядом, обнял.
— Ничего, пап. Ты дома. Всё хорошо.
Отец поднял голову, вытер слёзы рукавом.
— Прости меня, сынок, — сказал он тихо. — За всё прости. За то, что оставил, за то, что дураком был, за то, что Валентину эту привёл.
Прости, если сможешь.
— Я не сержусь, пап, — ответил Пашка. — Ты живой, я живой, мы вместе.
Остальное — ерунда.
Отец долго смотрел на него, потом прижал к себе и поцеловал в макушку, как в детстве.
Вечером собрались за столом. Тётка Валя наготовила всякой всячины, Кешка принёс свою уху — он рыбак, сам поймал и сам сварил.
Наташка помогала накрывать, носила тарелки, и всё время поглядывала на Пашку счастливыми глазами.
Отец ел, хвалил, но видно было, что он устал. Пашка предложил ему лечь отдохнуть, но отец покачал головой:
— Успею. Дай наглядеться на вас.
Он смотрел на сына, на Наташку, на Кешку, на тётку Валю, и в глазах его стояли слёзы. Но теперь это были не слёзы горя, а слёзы благодарности и надежды.
Когда стемнело, гости разошлись. Наташка ушла последней, поцеловала Пашку в щёку на прощание и шепнула:
— Я так рада за тебя.
Пашка остался вдвоём с отцом. Они сидели на крыльце, курили — отец курил, а Пашка просто так, за компанию. Смотрели на звёзды, слушали ночные звуки.
— Красиво здесь, — сказал отец. — Я и забыл, как здесь красиво.
— Ага, — кивнул Пашка.
Отец помолчал, потом спросил:
— А Валентина… что с ней?
Пашка вздохнул. Он знал, что этот разговор рано или поздно состоится.
— Уехала, пап. С мужиком одним, городским.
Я тебе не писал, не хотел расстраивать.
Отец кивнул. В темноте не видно было его лица, но голос дрогнул:
— Понятно. А я, дурак, всё письма писал. Думал, ждёт.
— Не ждала, — жёстко сказал Пашка. — Она твои письма даже не читала. Жгла или в мусор кидала.
Отец долго молчал. Потом глубоко затянулся, выдохнул дым в звёздное небо.
— Значит, судьба, — сказал он тихо. — Видно, не пара мы.
А я всё думал: любовь. А она, выходит, пустота.
— Пап, — Пашка положил руку ему на плечо. — Не бери в голову.
Ты дома. Мы вместе.
А это главное.
Отец повернулся к нему, и в свете луны Пашка увидел его глаза — усталые, но уже не такие пустые, как раньше.
— Ты прав, сынок. Ты прав.
Они ещё долго сидели на крыльце, молчали, смотрели на звёзды. А потом пошли спать — каждый в свою комнату, впервые за долгие годы под одной крышей, как и должно быть.
Утром Пашка проснулся от запаха еды. Он вышел на кухню и замер: отец стоял у плиты, жарил яичницу на сале, и напевал что-то себе под нос.
— Проснулся? — обернулся он. — Садись завтракать. Я тут наваял по-быстрому.
Пашка сел за стол, и они ели молча, но это молчание было тёплым, домашним. Таким, каким было много лет назад, когда ещё жива была мама.
— Пап, — сказал Пашка, доедая. — А ты работать куда пойдёшь? На склад, наверное, не возьмут теперь.
Отец вздохнул:
— Не знаю, сынок. Куда-нибудь устроюсь. Лишь бы работу дали. А нет — в колхоз пойду, к вам. Трактористов много не бывает.
Пашка улыбнулся:
— В колхозе хорошо. Там дядька Фёдор, он тебя вспоминал, говорил, что ты мужик хороший, только жизнь поломала.
— Поломала, — согласился отец. — Но ничего, выпрямим. Лишь бы вы, молодые, были счастливы.
После завтрака они пошли во двор. Пашка показывал отцу хозяйство: Борьку, кур, сарай, дрова, запас сена. Отец смотрел, качал головой, удивлялся:
— И как ты один всё это тянул?
— Привык, — пожимал плечами Пашка. — Работать не боялся. Ты меня так воспитал.
Отец обнял его за плечи:
— Молодец, сынок. Я тобой горжусь.
А потом пришла Наташка. Прибежала с утра пораньше, с пирожками, которые мать напекла. Отец встретил её приветливо, усадил за стол, чаем напоил. И Пашка видел, как отцу нравится эта светлая, добрая девчонка, как теплеют его глаза, когда он на неё смотрит.
— Хорошая у тебя невеста, сынок, — сказал он вечером, когда они снова сидели на крыльце. — Ты её береги.
— Берегу, — ответил Пашка.
Прошла неделя, другая. Отец устроился в колхоз, помогал, где мог. Деньги теперь в дом пошли, стало легче. По вечерам они сидели втроём — отец, Пашка и Наташка, — пили чай, разговаривали, строили планы на будущее.
А будущее виделось светлым. Пашка мечтал выучиться на механизатора, получить настоящие права, может, даже свой трактор когда-нибудь купить. Наташка хотела стать учительницей, как мечтала с детства. Отец говорил, что надо дом подлатать, крышу перекрыть, к весне новое крыльцо срубить.
Жизнь налаживалась.
В один из воскресных дней, когда уже начались первые заморозки и на лужах по утрам хрустел ледок, Пашка с отцом пошли на кладбище. К маме.
Могила была ухоженная — тётка Валя следила, Пашка тоже часто приходил. Они постояли молча, глядя на простой деревянный крест с табличкой.
— Ниночка, — тихо сказал отец. — Прости меня, дурака. Не уберёг я тебя, не уберёг сына. Но ты не волнуйся: он вырос хорошим человеком. Я теперь рядом, всё сделаю, чтобы он счастливым был.
Он опустился на колени, положил руку на холодную землю. Пашка стоял рядом, смотрел, как ветер шевелит сухую траву на могиле.
— Мам, — сказал он негромко. — У меня всё хорошо. Ты не переживай. Я Наташку нашёл, мы поженимся скоро. И папа вернулся. Мы теперь вместе.
Ветер стих, будто прислушиваясь. Где-то высоко в небе проплывали белые облака, и в их очертаниях Пашке вдруг померещилось мамино лицо — светлое, доброе, улыбающееся.
— Она слышит, — тихо сказал отец, поднимаясь. — Она всегда слышит.
Они пошли обратно, и по дороге отец вдруг остановился и посмотрел на Пашку:
— Сынок, а давай дом переименуем? В смысле, не переименуем, а… ну, чтобы новая жизнь началась.
— Как? — не понял Пашка.
— Ну, я думаю, может, весной свадьбу сыграем? Вашу с Наташкой. А потом, глядишь, и внуки пойдут. Вот и будет в доме снова счастье.
Пашка улыбнулся:
— Давай, пап. Сыграем.
Они зашли в дом, где уже ждала Наташка с горячим обедом, и сели за стол все вместе. За окном кружились первые снежинки, предвестники зимы, но в доме было тепло и уютно. Горела печка, пахло пирогами, и слышался тихий, счастливый смех.
Пашка смотрел на отца, на Наташку, на знакомые с детства стены и думал о том, что жизнь, какой бы трудной она ни была, всё равно дарит надежду. Главное — верить и ждать. И бороться за своё счастье.
Отец через какое-то время сошёлся с тетей Валей и жили они вместе.
Решили что так будет лучше для них.
А за окном падал снег. Белый, чистый, он укрывал землю, заметал старые следы и обещал новую, светлую дорогу.
. Конец