Предыдущая часть:
На следующее утро обучение началось без раскачки. Дядя Ваня молча вручил каждому по обрезку сосновой доски и по остро заточенному рубанку.
— Задание простое, — сказал он, хитро поглядывая на озадаченные лица. — Доведёте доску до такого состояния, чтобы по ней можно было шёлковую рубаху гладить. Чтобы ни единой шероховатости, ни единой впадинки.
Не прошло и пяти минут, как Кирилл со злостью швырнул рубанок на пол.
— Это унизительно! — заявил он, с презрением глядя на свою доску, покрытую заусенцами и неровностями. — Я не для того...
Дядя Ваня молча подошёл, поднял рубанок и протянул его обратно. Тут только Мария и Глеб заметили его руки. Они были похожи на корни старого дуба — узловатые, в шрамах, с толстыми венами, но при этом какие-то невероятно надёжные. А главное — взгляд. В нём было столько спокойной уверенности, что столичный риэлтор смутился, как нашкодивший мальчишка, взял инструмент и снова принялся за работу, только зубы сжал до скрипа.
Глеб наблюдал за этой сценой краем глаза и, чего греха таить, даже испытал некоторое удовлетворение от того, что высокомерный брат получил по заслугам. Но вскоре он сам увлёкся процессом. К своему удивлению, Глеб обнаружил, что монотонный, кропотливый труд успокаивает его. В свои двадцать с небольшим он уже успел выгореть на фрилансе, вечно нервничал из-за заказчиков, дедлайнов, переделок. Он пробовал медитации, восточные практики, но ничто не давало такого эффекта, как это равномерное движение рубанка. Вжух, вжух — снимается тонкий слой, вжух, вжух — под ногами растёт кудрявая горка стружки, пахнущая смолой. Глеб даже не заметил, как пролетело три часа. Доска становилась всё глаже, и ему хотелось довести её до идеала, хотя обычно он терпеть не мог доводить дела до конца.
Мария работала молча, сосредоточенно. Её взгляд скользил по текстуре дерева, выискивая линии, которые сама природа прочертила в его толще. Ей казалось, что дерево само подсказывает, куда вести рубанок, как не повредить этот неповторимый рисунок. Руки двигались почти сами собой, в такт дыханию.
К обеду доски были готовы. Они лежали на верстаке, отливая в свете ламп тёплым золотом. Дядя Ваня взял каждую в руки, погладил тыльной стороной ладони, приложил к небритой щеке. Потом достал из кармана шёлковый платок.
— Вот это никуда не годится, — он поднял доску Кирилла, провёл по ней платком. Платок скользил, но на поверхности тут же появлялись складки.
— Почему? — Кирилл побагровел. — Гладко же!
— Гладко — не значит ровно, — дядя Ваня покачал головой. — Условие было — гладить рубаху. А на такой доске рубаха вся в складках будет. Видишь? Тут бугор, тут ямка. Доска гладкая, но кривая. В следующий раз дам тебе металлический шарик, чтобы сам проверял горизонталь.
— Я старался, просто не сразу понял... — начал оправдываться Кирилл, но дядя Ваня уже переключился на Глеба.
— Твоя получше, — сказал он, осмотрев доску. — Но углы слишком острые. На такой и рубаху порвать можно, и сам порежешься. Обработай наждачкой, чтобы скруглить. А в остальном — неплохо для первого раза.
Глеб довольно засопел, прижал доску к груди и тут же слегка оцарапал палец об острый край, чем вызвал усмешку дяди Вани.
— А вот эта дощечка очень хороша, — старик бережно взял в руки Машину заготовку, повертел, погладил. — Молодец, Маша. Чувствуется, что с душой делала. Направление волокон учла, плоскости выдержала. Ещё пару таких обстругаешь — и дам тебе следующее задание.
— Спасибо, — Мария скромно улыбнулась. Ей и самой нравился результат, но ещё больше нравился сам процесс.
— Так, ребята, — дядя Ваня упёр руки в бока. — Сейчас идите обедать, а после обеда — ещё по две заготовки.
Первые недели были тяжёлыми для всех, кроме, пожалуй, Марии. Городские жители, привыкшие вставать кто во сколько придётся, мучительно привыкали к ранним подъёмам. Но после шести вечера они были свободны и могли заниматься своими делами. Кирилл сразу же хватал телефон, который по требованию дяди Вани весь день лежал в ящике у входа, и принимался названивать своим бесчисленным знакомым. Он не оставлял надежды найти лазейку в законе и оспорить завещание. Мария с Глебом только посмеивались над его тщетными попытками.
Глебу приходилось тяжелее всех. Он надеялся, что в деревне сможет продолжать работать — брать заказы, общаться с заказчиками, сидеть на форумах. Но его ноутбук ловил интернет только на крыльце, и то с перебоями. Летом это было бы полбеды, но стояла лютая зима. Просиживать часами на морозе в куртке, накинутой поверх свитера, было сомнительным удовольствием. Глеб нервничал, курил одну за другой, чувствуя, как привычный мир ускользает от него. Пришлось сократить количество заказов до минимума, лишь бы не потерять постоянных клиентов. Вечерами и по выходным он уходил к соседскому пареньку Даньке, с которым случайно разговорился в магазине. Данька, чудаковатый пятнадцатилетний подросток, оказался помешан на программировании, но самостоятельно разобраться в дебрях кодов не мог. Глеб согласился заниматься с ним в обмен на доступ к быстрому интернету — у Даньки дома вай-фай ловил отлично.
Мария же, напротив, чувствовала себя в дедушкином доме как рыба в воде. Она с упоением исследовала каждый уголок, разбирала бабушкины сундуки с вышивкой, вдыхала запах старых книг. Вечерами рисовала или пыталась вышивать по бабушкиным схемам. Неожиданно для себя она освоила старинные техники и даже закончила несколько работ, начатых Пелагеей много лет назад. Вдохновение Мария черпала отовсюду — от морозных узоров на окнах до деревянных фигурок, стоящих на полках. Она легко сходилась с людьми и быстро перезнакомилась со всеми соседями. Ей нравились эти простые, открытые люди, чудаковатые, наивные, но в их глазах не было ни злобы, ни зависти. Хотя Мария догадывалась, что многие из них знают, как редко внуки навещали деда, и, возможно, осуждают их.
А однажды, уже весной, когда снег осел и побежали ручьи, Мария встретила Павла. Он был вдовцом, когда-то жил в городе, но после смерти жены вернулся к матери, чтобы помочь по хозяйству, да так и остался. Продал городскую квартиру, вложил деньги в небольшую сыроварню и теперь успешно торговал своим сыром на ярмарках. Они разговорились, и Мария предложила помочь ему с дизайном этикеток. Павел обрадовался. Довольно скоро оба поняли, что им хорошо вместе, но ни один не решался сделать первый шаг.
Так и текла их новая жизнь. Зимние холода сменились бурной весной, а там и лето подоспело — ароматное, тёплое, долгожданное. Городская суетливость и вечная спешка постепенно стирались из их характеров, как стирались неровности на досках под их рубанками.
— Машка, гляди! — Глеб влетел в дом с горящими глазами, бережно неся в руках небольшой сундучок. — Получилось!
— Ого! — Мария отложила кисти и с завистью рассматривала работу брата. — Это тёте Маше? Красиво.
— Ага. Она всё жаловалась, что старый сундук развалился, складывать вещи некуда. Я ей ещё полок настругал, но их крепить надо. Сегодня вечером пойду.
— Слушай, Глеб, у тебя отлично получается, — искренне похвалила Мария. — Просто, лаконично, но со вкусом. Есть в этом что-то...
— Ну, мне с тобой и Кириллом не тягаться, — отмахнулся Глеб, но было видно, что похвала ему приятна. — Ты посмотри, какие шкафчики вырезаешь — загляденье. Дед бы гордился. Понятно, что ты художница, но освоить резьбу за полгода... Это талант. А Кирилл... он лишь бы отделаться. Делает кое-как, лишь бы дядя Ваня отстал. Хотя мы оба знаем, что он способен на большее.
— Если бы он поменьше в телефон пялился, — поморщилась Мария, — давно бы уже полдеревни мебелью обставил. Я, кстати, видела, как он ночью в мастерской возился.
— Что? — Глеб удивился. — Зачем?
— Не знаю. Стружка на полу была не такая, как от наших досок — крупнее, фигурная. И стамески он свои, новые, которыми днём не пользуется, доставал. Утром его работы уже не было. Но я уверена, что он делал то ли стулья, то ли маленький столик. А нам дядя Ваня таких заданий ещё не давал.
— Погоди, — Глеб перешёл на шёпот. — Ты хочешь сказать, что наш высокомерный братец по ночам тайком мастерит мебель и куда-то её продаёт?
— Я ничего не хочу сказать, — пожала плечами Мария. — Просто делюсь тем, что видела. Но вряд ли он стал бы этим заниматься ради денег — много ли на стульях заработаешь? Он только из-за денег и горит.
— Странно всё это, — задумался Глеб. — Может, проследим?
— А смысл? — Мария махнула рукой. — Пусть делает что хочет. Мне быстрее хочется, чтобы он сдался и уехал, надоело на его недовольную физиономию смотреть.
К августу Кирилл окончательно убедился, что все его судебные попытки провалились. Знакомые адвокаты, к которым он обращался, разводили руками. Он нанимал новых, тратил бешеные деньги на консультации, но результат был один: проще дождаться конца года, чем пытаться оспорить завещание. Сначала Кирилл злился, продолжал бороться, каждую ночь просиживал в интернете, переписывался с юристами, пару раз даже ездил в город на судебные заседания. Но последний суд вернул его заявление, сославшись на procedural errors. Это случилось в самом конце июля. И тогда что-то в нём надломилось.
Стоял тот редкий для конца июля день, когда солнце ещё не палит нещадно, а ласково греет. Воздух — прозрачный и свежий. Ветер, шевелящий высокую траву у озера, кажется каким-то особенно тёплым и душистым. Кирилл, впервые за долгие месяцы оставив смартфон в своей комнате, бесшумно выскользнул из дома и, никому ничего не сказав, направился к озеру Светлое. Обычно он лишь мельком поглядывал на его зеркальную гладь из окна или во время утренних пробежек, но сегодня проснулся с неожиданным, твёрдым намерением искупаться. Подойдя к воде, он вдруг замер, оглушённый нахлынувшими воспоминаниями. Вот здесь, на этом самом месте, дед учил его плавать, поддерживая за подбородок и приговаривая: «Не бойся, вода умная, она сама держит». А вон там, у старой коряги, они удили карасей, и дед рассказывал истории про озерных духов. А чуть дальше, на поляне, они вдвоём мастерили плот из сухих брёвен, и Кирилл, тогда ещё совсем пацан, чувствовал себя заправским кораблестроителем.
Кирилл не сразу понял, что по щекам текут слёзы. Он просто сидел на траве, опустив ноги в прохладную воду, и смотрел вдаль, на другой берег, где тёмной стеной стоял лес. Сколько времени прошло — он не знал. Впервые за многие годы он не думал о сделках, о деньгах, о планах. Он просто слушал, как шуршит ветер в траве, как плещутся у берега рыбы, как жужжат стрекозы и деловито гудят пчёлы, пролетающие мимо. Что-то внутри него, долго сжатое в тугую пружину, вдруг расслабилось. Повинуясь внезапному порыву, он вскочил, разбежался и с размаху нырнул в озеро. Вода обожгла прохладой, смывая остатки городской суеты. Он плыл сильно и быстро, не чувствуя усталости. Лишь когда доплыл до противоположного берега и выбрался на траву, понял: сердце колотится где-то в горле. Он повалился на спину, раскинув руки, подставив бледную, со следами загара только на лице и кистях кожу палящему солнцу, закрыл глаза и наконец-то позволил себе просто быть.
— Смотрите, не обгорите! — раздался над ним мелодичный голос.
Кирилл вздрогнул, открыл глаза и резко сел. Прямо над ним стояла тоненькая девушка в лёгком ситцевом платьице в мелкий цветочек. Солнце светило сквозь её волосы, и они казались золотистым ореолом вокруг головы.
— Ой, — смутился Кирилл, чувствуя себя неловко, словно его застали за чем-то постыдным.
— Хотя июль на исходе, солнце всё равно опасное, — улыбнулась девушка. — А вы совсем белый, так и до ожогов недалеко. Меня Зина зовут. А вас?
— Кирилл Ветров, — мужчина машинально пожал протянутую тонкую руку и только потом сообразил, что не представился.
— Ой, так вы внук покойного Тихона Петровича? — глаза девушки расширились от удивления.
— Да, старший.
— Я слышала, что вы с братом и сестрой тут теперь живёте. — Зина присела рядом на траву, подобрав под себя ноги. — Всё собиралась зайти познакомиться, да как-то не решалась. Думала, может, не до нас вам, городским-то.
— А вы тут рядом живёте? — Кирилл кивнул в сторону деревни.
— Вон там, видите? — Зина махнула рукой в сторону двух домов. Один из них стоял обгоревший, чёрный остов. — Мой — следующий за тем, что сгорел. Тот, сгоревший, тоже нашей семье принадлежал. Родители после пожара не стали восстанавливать, а новый нам как раз ваш дедушка помог строить. — Она помолчала. — Знаете, он был удивительным человеком. Я не припомню дня, чтобы он кому-то не помог. Для нас всех его смерть — огромная потеря. А ведь Тихон Петрович до последнего скрывал, что болен. Когда тётя Глаша пришла и сказала... мы даже не поверили, думали — инфаркт.
— Мы тоже не знали, — тихо сказал Кирилл. — Я, если честно, до сих пор себя виню, что перестал приезжать. Мы ведь раньше очень дружны были, а потом... — он запнулся. — И сейчас ехать не хотел, брат с сестрой уговорили. Хотя, может, не они, а что-то другое. Но теперь понимаю: зря я упирался. Сидел бы сейчас в своей Москве, квартиры продавал, и про это место даже не вспоминал. А как приехал — места себе не нахожу. Будто дед смотрит на меня откуда-то и молча укоряет за то, что я против его воли иду.
— Как это — против воли? — Зина наклонила голову, разглядывая его с любопытством.
— Он завещал нам год здесь прожить и ремеслу его обучиться, — Кирилл потёр ладонью лицо, словно пытаясь стереть усталость. — Нам троим. Продали бы сразу дом, и дело с концом, так нет же.
— Нет, что вы! — Зина испуганно отшатнулась. — Нельзя имение Тихона Петровича продавать!
— Почему это?
— Вы разве не чувствуете? — она обвела рукой озеро, лес, виднеющиеся крыши домов. — Здесь каждая травинка им дышит. Ветров не просто плотником был. Да нет в Самохине ни одного дома, где бы не было созданной им утвари. Но дело не в этом. Мастерская его... она особенная. Она судьбы людей менять помогает.
— Глупости, — усмехнулся Кирилл. — Что значит — судьбы меняет? Обычная мастерская, доски, инструменты. Всё это в магазине купить можно, если надо.
— В магазине? — Зина звонко рассмеялась. — А душу, по-вашему, тоже в магазине продают?
— Чудная вы, — покачал головой Кирилл. — Нет никакой души. Живём — и умираем. И никакой магии.
— Зря вы так, — Зина посерьёзнела. — Тихон Петрович до сих пор здесь, хоть и умер. Всю жизнь он людям счастье дарил. Вам кажется, что стол — это просто стол. А на самом деле это вещь, которая семью объединяет. За ним обедают, праздники справляют, радуются и горюют. И стол — обычная деревяшка — всё это в себя впитывает, память копит. Прикоснёшься к нему, когда тебе плохо, и словно вся твоя родня рядом, поддерживает. А детская колыбелька? Она целую жизнь в себя вмещает, за покой и сон отвечает, за то, каким человек вырастет. И игрушки, что Тихон Петрович делал, не одно поколение на них выросло. Я уж молчу про посуду, доски разделочные, скамейки, фигуры зверей у ворот. Мы к этому каждый день прикасаемся, с добром смотрим. Эти вещи пользу приносят. Ветров знал, что людям нужно для счастья. — Она помолчала. — Конечно, вы можете дом продать. Придут новые люди, может, даже и работать в мастерской будут. Но частичка Тихона Петровича — в его крови, в его потомках. Думаю, он не просто так вас сюда притянул. Знал, что именно вы сможете дело его продолжить, людям радость дарить.
— Для меня это всё слишком сложно, — Кирилл поморщился. — Я всегда только о себе думал. Да и сейчас, по сути, о том же. По закону завещание оспорить не вышло, адвокаты развели руками. Да и, наверное, уже не нужно. Полгода прошло, как мы здесь. Проще дождаться конца. Только вот наследство мне не светит. Машка с Глебом вон как стараются, мастерство оттачивают, а меня дядя Ваня только ругает. Ни одного задания я на отлично не сделал. То доска кривая, то стул шатается.
— А вы, выходит, мебель уже делать умеете? — Зина хитро прищурилась.
— Ну, умею. — Кирилл невольно улыбнулся. — Дед в детстве многому научил. Но сейчас всё будто забыл. Не получается так, как дядя Ваня требует, хотя сам не пойму, что ему не нравится. Вроде всё ровно, красиво.
— Слушайте... — Зина замялась, теребя край платья. — А можно я у вас кое-что попрошу?
— У меня? — удивился Кирилл.
— Больше не у кого, — она покраснела. — Я одна живу, с сынишкой. Ему шесть, Петя. Я учительницей работаю, каникулы сейчас, сами понимаете, на зарплату особо не разгуляешься. А Петю скоро в первый класс вести.
— Я не совсем понимаю, — осторожно сказал Кирилл. — Вам деньги нужны?
— Да при чём тут деньги! — Зина всплеснула руками. — Я бы никогда не попросила. Я хотела... заказать у вас для сына письменный стол и стул. Много заплатить не смогу, но...
— А, вон вы о чём! — Кирилл рассмеялся облегчённо. — Так бы сразу и сказали. Без проблем. Вы только объясните, какой именно, размеры, может, ящики нужны. Я днём в мастерской задание дяди Вани делаю, а по ночам или в выходные могу для вас работать. Думаю, быстро справлюсь.
— Ой, спасибо огромное! — Зина просияла. — А сколько я вам должна?
— А сколько бы Тихон Петрович взял? — прищурился Кирилл. — Знаете, Зина, я вам бесплатно сделаю. Я понял, скольким людям дед помогал, и мне как-то совестно за свою работу деньги просить.
— Нет-нет, так не пойдёт! — замотала головой девушка. — Любой труд должен оплачиваться.
— Да какой это труд, — отмахнулся Кирилл. — Я хоть руку набью, а то Мария с Глебом меня уже обогнали, а так хоть догоню немного.
— Ну хорошо, — улыбнулась Зина. — Но я вас всё равно отблагодарю. Я очень хорошо готовлю, так что приходите к нам на обед или ужин. Заодно с Петей познакомитесь. Он смышлёный не по годам. Не знаю, как вы к детям относитесь...
— Своих нет, — Кирилл пожал плечами. — Против чужих ничего не имею. Правда, не знаю, о чём с ними говорить.
— Говорите как со взрослым, — посоветовала Зина. — Они только кажутся маленькими. Петя многим взрослым фору даст. Он серьёзный. Отца его в прошлом году не стало, утонул на рыбалке.
— Боже... — Кирилл отвёл глаза. — Соболезную. Мальчишке сейчас, наверное, мужской руки не хватает.
— Я не смею вас просить, но... — Зина замолчала.
— Я понимаю, — тихо сказал Кирилл. — Я сам отца потерял. Правда, старше был. И долго на деда злился, что он, зная, как мне нужен мужчина рядом... Я приду. Обязательно приду. Не знаю, поможет ли, но приду. — Он помолчал. — Знаете, я тут многое понял. Всю жизнь будто не тем занимался. Это не значит, что я здесь останусь, но что-то точно надо менять.
С того дня Кирилл начал по ночам тайком мастерить мебель для маленького Пети. Работа захватила его целиком. Впервые за долгое время он чувствовал, что делает что-то по-настоящему нужное, и это наполняло его странным, давно забытым удовлетворением.
— Куда ты всё время уходишь? — как-то вечером спросила Мария, заметив, что брат, не дождавшись ужина, натягивает кроссовки. — Мы уже и забыли, когда ты с нами вечерами сидел. Неужели подружку завёл? Тётя Глаша говорила, что видела тебя с местной учительницей.
— Не твоё дело, Маша, — буркнул Кирилл, но без обычной резкости. — Имею я право побыть один? И так целый день с вами.
— Ой, иди, конечно, — отмахнулась сестра. — Не больно-то и хотелось твоих нотаций слушать. Просто мог бы иногда делиться, что у тебя на душе. Мы же родные.
— Завтра останусь, обещаю, — Кирилл вздохнул и уже у двери обернулся. — Кстати, дядя Ваня сегодня твою работу хвалил.
— Правда? — глаза Марии загорелись. — Не врёшь?
— Зачем мне врать. Глеб даже расстроился, что не он сегодня первый. Кстати, братишка, — он обратился к Глебу, который сидел за столом с ноутбуком, — расскажи, как ты так ловко стол сколотил? У меня что-то никак не выходит.
— Просто вспомнил, как дед учил, — пожал плечами Глеб.
— Ну-ну, — прищурилась Мария. — Видимо, весь август по ночам вспоминал. Расскажи лучше, что ты там в мастерской один делал?
— Так ты видела? — опешил Кирилл.
— Видела, но не поняла, куда ты свои поделки девал.
— Ладно, — сдался Кирилл. — Учительница это. Зина. Только не думай ничего такого, не интрижка. Тут другое. У неё сын, Петька, в школу пошёл. Я им стол и стул смастерил. Живут без мужика, а мальчонка хороший, в душу запал. — Он помолчал. — Похоже, я скоро пересмотрю взгляды на семью. Тридцать один год, пора бы о будущем думать.
— Ого! — Мария присвистнула. — Да ты, оказывается, не такой уж и гад, каким прикидывался. А сейчас по ночам что делаешь? Дядя Ваня молчит, но я вижу, что вы с ним что-то затеяли.
— Мы с дядей Ваней решили для местной школы мебель обновить, — признался Кирилл. — Сам я с таким объёмом не справлюсь, он обещал помочь. Поздно, конечно, спохватились, но раньше бы я не смог.
— Я видела школу, — кивнула Мария. — Зина показывала, что дед для них сделал. Работы ещё много. И ты молчал? — Она укоризненно покачала головой. — Кирилл, ты чего? Давай мы с Глебом тебе поможем. Вместе быстрее.
— Серьёзно? — обрадовался Кирилл.
— Конечно. Дело благородное, — улыбнулась Мария. — Думаю, дедушка бы гордился.
Продолжение :