Лето 1969 года было тёплым, сухим и пыльным. Асфальт во дворе пятиэтажных домов нагревался за день так сильно, что вечером от него всё ещё поднималось мягкое тепло.
Воздух пах горячим бетоном, тополиным пухом и чем-то сладким — наверное, вареньем, которое кто-то варил на кухне с открытым окном.
Двор был обычный, как тысячи других советских дворов. Пятиэтажные «хрущёвки» стояли квадратом, образуя небольшое пространство с детской площадкой посередине.
Краска на турниках облупилась, на лавках местами отвалились доски, а песочница давно потеряла половину песка.
Но для детей это был настоящий мир. У подъезда на лавочке сидели три бабушки.
Каждая держала в руках по кульку с семечками. Они лениво обсуждали новости, иногда поглядывая на играющих детей.
— Говорят, в магазин колбасу завезли, — сказала одна.
— Да ну? — оживилась другая.
— Только с утра была. Сейчас уже всё разобрали.
Из открытого окна на втором этаже доносился голос диктора телевидения:
— …выполнение пятилетнего плана идёт с опережением графика…
Рядом где-то хлопнула деревянная дверь подъезда. Кто-то из мальчишек крикнул:
— Пасуй!
Мяч глухо ударился о стену. Катя сидела на старых железных качелях. Качели скрипели при каждом движении.
Цепи были чуть ржавые, краска облезла, а сиденье давно потеряло половину лака.
Катя раскачивалась медленно, почти лениво. Ногами она иногда касалась земли и слегка отталкивалась.
Ей было десять лет. Она была худенькой девочкой с длинными русыми волосами, заплетёнными в две аккуратные косы.
На кончиках кос болтались голубые банты. Лицо у неё было светлое, с чуть вздёрнутым кверху носом и внимательными серыми глазами.
Когда она улыбалась, на щеках появлялись маленькие ямочки. Катя смотрела на двор и всё ещё чувствовала себя немного чужой.
Они переехали в этот дом только вчера. Новая квартира, новый двор, новые люди.
Она ещё никого не знала. Мама разбирала коробки, папа ушёл на работу, ради которой они сюда и перебрались, а Катя вышла во двор осмотреться.
Дети бегали, кричали, играли — но она пока не решалась к ним подойти, поэтому просто сидела на качелях и слушала, как скрипят цепи.
— Ты чего тут одна?
Голос раздался неожиданно, прямо за её спиной. И в ту же секунду качели резко толкнули. Катя вскрикнула.
— Эй! Не толкай!
Качели резко взлетели вперёд, ветер ударил в лицо, косы взметнулись назад. Она быстро затормозила ногами и обернулась.
Перед ней стоял мальчик примерно её возраста. Он был высокий для своих лет, худощавый, с растрёпанными тёмными волосами, которые явно никогда не знали расчёски.
Колени у него были сбиты, на локтях — старые царапины. На нём была выцветшая футболка с каким-то почти стёртым рисунком и короткие шорты.
Но больше всего запоминались его глаза. Карие, живые, будто всё время искрящиеся какой-то внутренней энергией. Он улыбался так, будто только что сделал что-то очень правильное.
— А ты скажи, если не нравится, — фыркнул мальчик и снова толкнул качели, но на этот раз сильнее.
Катя снова взлетела вперёд. Сначала она хотела рассердиться, но ветер ударил в лицо, волосы разлетелись, и она вдруг рассмеялась.
— Ты ненормальный!
— Зато весёлый, — спокойно ответил мальчик. — А то все такие скучные стали и правильные.
Он внимательно посмотрел на неё.
— У тебя волосы красивые… косы…
— Спасибо, — Катя слегка покраснела и прищурилась.
— Как тебя зовут?
— Ярослав.
Он сказал это так, будто его имя должно было всё объяснить, а потом добавил:
— Для друзей — Ярик.
Катя улыбнулась.
— А я Катя.
— Я знаю.
— Откуда?
Ярослав пожал плечами.
— Слышал.
— Где?
— Не твое дело, — мальчик показал ей язык и хитро прищурился. — Ты как тут появилась? Я раньше тебя не видел. Я всех в этом дворе знаю!
Он сказал это с такой гордостью, будто был официальным хозяином территории. Катя пожала плечами.
— Мы только вчера переехали.
— Теперь ясно.
— Я ещё никого тут не знаю.
— Теперь знаешь.
— Самодовольный, — Катя улыбнулась и непроизвольно поправила банты на косичках.
— Зато честный, — Ярослав пожал плечами.
Катя уже собиралась что-то ответить, но вдруг заметила другого мальчика. Он стоял чуть дальше, у песочницы.
Катя не сразу обратила на него внимание, потому что он не шумел и не бегал, как остальные дети.
Он просто стоял. Чуть ниже ростом, худой, с аккуратно зачёсанными светло-каштановыми волосами.
Лицо у него было спокойное и серьёзное — слишком серьёзное для десятилетнего мальчишки.
Серо-зелёные глаза смотрели внимательно, будто он всё время что-то обдумывал. Под мышкой у него была книга.
Катя даже удивилась. Кто берёт книгу во двор? Он подошёл ближе и тихо сказал:
— Она же сказала, что ей не нравится. Разве ты не слышал?
Ярослав остановил качели и повернулся.
— А ты кто такой вообще?
— Матвей! — он сказал это спокойно.
— А чего раньше молчал, заступник? — Ярослав прищурился.
— Смотрел, — Матвей пожал плечами.
Катя тогда не знала, почему именно это слово ей запомнится на много лет вперёд. «Смотрел». Матвей часто именно так и делал. Смотрел и запоминал.
*****
С того дня они почти всегда были вместе. Двор стал их маленьким миром. После школы они выбегали на улицу — кто быстрее.
По утрам Ярослав первый ждал их у подъезда. Они играли в мяч, бегали в догонялки, строили «штабы» в кустах сирени за гаражами и делали деревянные мечи и устраивали настоящие сражения.
Ярослав всегда был главным. Он придумывал игры, первым лез на турники, громче всех смеялся и чаще всех получал замечания.
— Ярик! — кричала дворничиха тётя Зина, размахивая метлой. — Опять ты!
Он стоял на крыше сарая и радостно махал ей рукой.
— Я сейчас спущусь!
— Я тебе сейчас спущусь!
— Уже спускаюсь!
Но через пять минут он снова что-нибудь придумывал. Матвей был другим. Он говорил мало.
Иногда просто сидел на лавке и смотрел. Но если Ярослав затевал спор — именно Матвей его заканчивал одной фразой, и почти всегда оказывался прав.
Катя долго не понимала, как это у него получается. Она же была где-то между ними.
С Ярославом было шумно и легко. С Матвеем — спокойно и немного странно. Иногда они втроём сидели на старой лавке у подъезда.
Солнце садилось, двор постепенно пустел, и тогда начинались «серьезные» для их возраста разговоры.
— Через десять лет мы будем совсем взрослые, — говорил Ярослав. — Я стану лётчиком.
— Ты боишься высоты, — кривился в усмешке Матвей.
— Неправда!
— Помнишь колесо обозрения.
Катя начинала смеяться.
— Ты тогда глаза закрыл!
— Ничего я не закрывал!
— Закрывал.
— Это ветер был!
Катя смеялась ещё громче.
— А ты кем будешь? — спрашивал Ярослав у Матвея.
Матвей пожимал плечами.
— Посмотрим.
— Нормальный ответ.
— Честный.
Ярослав переводил взгляд на Катю.
— А ты?
Она задумывалась.
— Не знаю.
— Уже пора знать.
— Почему?
— Потому что мы скоро вырастем.
Катя пожимала плечами.
— Наверное… как мама.
— Врачом?
— Да.
Ярослав сразу находил повод поддеть:
— Врач съел калач!
Он показывал язык. Катя бросала в него шишку и снова смеялась. Тогда казалось, что впереди у них бесконечно много времени.
*****
К пятому классу всё стало немного другим. Они по-прежнему сидели рядом на уроках труда, по-прежнему возвращались домой одной дорогой, но внутри что-то изменилось.
Катя заметила это первой. Однажды зимой они шли из школы втроём. Снег скрипел под ногами.
Портфели били по спине. Ярослав шёл впереди, размахивая руками и рассказывая какую-то длинную историю.
Катя уже даже не слушала — он рассказывал так всегда. Но вдруг она заметила, что Матвей остановился.
— Чего ты?
Он стоял на месте.
— Ничего.
— Тогда чего стоишь?
Он ответил не сразу.
— Просто думаю.
— О чём?
Матвей посмотрел сначала на Ярослава, а потом на Катю и тихо сказал:
— Что когда-нибудь кто-то из нас будет лишним.
Катя нахмурилась.
— Это ещё почему?
— Потому что всегда так бывает.
— Глупости.
Матвей пожал плечами.
— Может быть.
Катя рассмеялась.
— Мы ещё потом будем семьями дружить!
— Да?
— Конечно!
Она говорила быстро и уверенно.
— Будем Новый год вместе встречать и Первомай. И на субботники ходить вместе!
Ярослав обернулся.
— Чего вы там?
— Да Мотя опять философствует! — крикнула Катя.
— А, — махнул рукой Ярослав. — Пусть, — и пошёл дальше.
Катя тогда тоже пошла и даже не оглянулась, потому что ей казалось, что Матвей сказал какую-то глупость.
Они дружили слишком долго и слишком крепко, чтобы когда-нибудь разойтись. Однако Матвей смотрел им вслед и уже тогда, кажется, понимал больше остальных.