РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Вечер опускался на деревню мягко, как пепел догорающего костра. Солнце уже скатилось за дальний лес, но небо на западе еще горело багрянцем и охрой, обещая на завтра ветреный день. От реки, петлявшей в низине за огородами, тянуло сыростью и терпким запахом тины. В этом запахе, густом и живом, сейчас для Пашки было больше правды и родства, чем в том, что творилось в доме.
Отец приехал неожиданно, в обед, на попутной полуторке. А вместе с ним приехала она.
Пашка стоял посреди горницы, в которой за год после переезда из города так и не появилось уюта, и смотрел на чужую женщину.
Сквозь мутное, давно не мытое стекло в комнату сочился тот самый багровый закат, окрашивая её лицо в тревожные, горячечные тона.
— Вот сынок, Валентина, будет тебе вместо матери, — голос отца звучал виновато и радостно одновременно, он словно оправдывался и ликовал.
Пашка не сводил глаз с этой "Валентины".
Она стояла перед ним, как диковинная птица, залетевшая в их серый, покосившийся сарай.
Платье на ней было невиданной красоты — синее, с блестящей брошкой у ворота, совсем не для здешних ухабистых дорог и липкой грязи.
Лицо её было правильным, гладким, как фарфор, но глаза... Пашка нырнул взглядом в её карие глаза и ничего там не нащупал.
Ни тепла, ни любопытства, ни даже простого смущения. Только ровная, натянутая, словно по линейке вычерченная улыбка на губах. Помада на них была яркая, как малина, и эта малина казалась Пашке неестественной, намалёванной на кукле.
Волосы её, тёмные и блестящие, были уложены в сложную причёску, и в деревне, где женщины повязывали голову ситцевыми платками, это смотрелось вызывающе. Горожанка.
Сразу видно — горожанка.
— Меня зовут Валентина, — пропела она. Голос у неё оказался тонким и сладким, как сироп, от которого сразу хочется пить.
Она протянула руку и погладила Пашку по вихрам.
Её пальцы пахли незнакомыми духами, приторными и чужими, совсем не так, как пахли мамины волосы — солнцем, ветром и простым мылом.
Отец, лучась улыбкой, притянул Валентину к себе и нежно, почти благоговейно, чмокнул в щёку. Пашка видел, как горят у отца глаза. Так они горели только тогда, когда он смотрел на маму.
Год прошёл. Всего один год, как мама утонула в реке.
Её светлые волосы тогда запутались в прибрежных корягах, и вода, такая мирная сейчас, забрала её навсегда. А отец уже смотрит на другую. Забыл.
— Теперь мы будем жить вместе, Пашка, — отец обнял Валентину за талию, и его рука словно прикипела к ней. —
И прошу уважать Валюшу.
Уважать?
Пашка сжал кулаки за спиной. Ревность, горькая и колючая, как репей, вцепилась в горло.
Эта чужая тётка в нарядном платье хочет занять мамино место.
Сесть на её стул, спать в её постели, называться мамой.
Воспоминание о маме кольнуло под сердцем так остро, что на глаза навернулись слёзы.
Нет! Он не даст им пролиться при ней.
Пашка, стиснув зубы до скрипа, резко развернулся и выскочил во двор, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась труха.
Во дворе было прохладно и темно. Пашка схватил свой старый, содранный в кровь, футбольный мяч и принялся яростно пинать его о стену сарая.
Тук. Тук. Тук. В такт билось сердце. Мяч отскакивал, падал в пыль, и Пашка бил снова, вкладывая в каждый удар всю свою боль, всю обиду на отца, на эту чужую женщину с пустыми глазами.
Из дома доносился её смех — звонкий, колкий, и оживлённый голос отца.
Про Пашку забыли. Он был лишним в этом новом счастье.
— Ой, Пашка, чумазый-то какой! — раздался вдруг скрипучий голос с улицы.
К калитке, шаркая разношенными калошами, подошла тётка Валя — их соседка, та самая, что позвала их сюда жить.
Женщина она была суетливая, любопытная, но добрая.
Она окинула взглядом раскрасневшегося Пашку и окна дома, где горел свет.
— Умыться бы тебе надо, пострел, — покачала она головой.
— Весь в пылище.
Слышь, Паш, а может у меня поживёшь недельку?
Пока молодые обживаются, обустраиваются, так сказать?
Она не стала дожидаться ответа, поправила платок и, громко топая, чтобы объявить о своём прибытии, зашла в дом — знакомиться с молодой женой.
А Пашка остался во дворе.
Он пнул мяч в последний раз и, забившись в угол сарая, под старые сани, уткнулся лицом в колени. Там, за рекой, медленно таяла багровая полоса заката, и ночь, тёмная и холодная, накрывала землю.
Где-то далеко ухнула сова.
Ему было девять лет, и он всё хорошо помнил.
Помнил радостную и светлую Ниночку — свою маму.
Помнил, как жили дружно и весело в городе, до того трагического дня, который перечеркнул всё.
А теперь здесь, в этой глуши, где ему предстояло жить с чужими людьми, он чувствовал себя бесконечно одиноким.
****
Осень в том году пришла рано и нехотя.
В конце августа ночи стали такими холодными, что по утрам трава хрустела под ногами, словно битое стекло, а на почерневших от сырости досках колодца выступал скользкий иней.
Деревня готовилась к зиме: бабы заквашивали капусту в тяжёлых дубовых кадках, мужики латали крыши, а по огородам уже дотлевала ботва картофеля, издавая горьковатый, прелый запах увядания.
Для Пашки эти дни слились в одну сплошную, тягучую тоску.
Валентина поселилась в их доме, и всё сразу переменилось.
Нет, она не кричала на Пашку, не гоняла его и даже не пыталась воспитывать.
Хуже было другое — она его не замечала. Совсем.
Словно он был частью обстановки, вроде старого рассохшегося шкафа в углу или вечно подтекающего самовара.
Отец же словно ослеп.
Он возвращался со склада усталый, но стоило ему увидеть Валентину, как лицо его озарялось глупой, счастливой улыбкой.
Он смотрел на неё так, будто она была не женщиной из города, а самым драгоценным сокровищем на свете.
Глаза его сияли, и в них больше не было места для Пашкиной боли.
— Валюша, устала? — спрашивал он, снимая с неё даже несуществующую соринку.
— Ты приляг, отдохни.
Пашка, тише ты!
Не греми!
Пашка и не гремел.
Он старался двигаться бесшумно, стать невидимым, чтобы не вызвать отцовского раздражения.
Валентина, как большая, ленивая кошка, могла часами сидеть у окна, глядя на серую улицу, или перебирать свои немудрёные городские вещицы, разложив их на столе.
Дом она не убирала, к плите не подходила.
Обед варил отец — торопливо, на скорую руку, или тётка Валя приносила чугунок со щами, жалостливо глядя на Пашку.
— Привыкай, милый, — шептала она, когда отец с Валентиной уходили в другую комнату. — Жизнь она такая, никого не ждёт.
Но Пашка не мог привыкнуть. Каждое утро, просыпаясь в своей каморке за печкой, он на мгновение забывался и ждал маминого голоса. Вместо этого он слышал её — Валентины — сонное дыхание и приторный запах её духов, который теперь навсегда въелся в половицы и занавески.
Школа была спасением.
Особенно Кешка.
Кешка, или Кеша — конопатый, вихрастый мальчишка с вечно разбитыми коленками и неиссякаемым запасом дурацких идей.
Он жил через два дома от Пашки, и они быстро сдружились, когда Пашка только переехал в деревню. Кешка не задавал лишних вопросов. Он просто был рядом.
В тот день, после уроков, они сидели на старом мостке через речку. Солнце, бледное и уже негреющее, пробивалось сквозь рваные облака. Вода в реке стала тёмной, почти чёрной, и тихо плескалась о замшелые сваи.
Жёлтые листья кувшинок, скрюченные и мокрые, плавали у берега, как маленькие утопленники.
— Чего хмурый такой? — Кешка сплюнул травинку и толкнул Пашку плечом. — Опять она?
Пашка молча кивнул.
Он смотрел на воду и думал о маме. Год назад вода забрала её. Сейчас она казалась ему живой, тёмной и опасной.
Валентина была похожа на воду. Такая же чужая, холодная и равнодушная.
— А мой батя говорит, — Кешка понизил голос до шёпота, — что она того... не насовсем.
Горожанки не наши , с мужиками редко когда приживаются.
Сбежит она от вас, как пить дать сбежит. Скучно ей тут, комаров кормить.
Пашка резко повернулся к другу. В груди что-то кольнуло — то ли надежда, то ли новая тревога.
— Сбежит?
— Ну да. Чего ей тут делать? — Кешка пожал плечами. — У нас ни магазинов, ни кино.
Только коровы мычат да бабы сплетничают. Тоска зелёная. А она вон какая расфуфыренная.
Сбежит.
Пашка представил, как Валентина уезжает. Садится в ту же полуторку, машет рукой и исчезает навсегда.
А отец остаётся. И они снова будут вдвоём.
Но следом пришла другая мысль: а если она сбежит, отец снова станет грустным?
Или опять найдёт кого-нибудь?
— А если не сбежит? — спросил Пашка глухо.
— Тогда, значит, приживётся, — философски заметил Кешка. — Тогда ты уж сам решай, как с ней быть. Может, она ничего.
Моя мамка говорит, что Валентина хоть и городская, а тихая.
Не пьёт, не скандалит. Вон, молча сидит целыми днями.
Пашка вспомнил её пустые глаза и покачал головой.
— Она не тихая, Кеш.
Она пустая. Как этот мост.
Стоит, а внутри ничего нет.
Кешка задумался, почесал конопатый нос и вдруг вскочил:
— Пошли рыбу глушить!
Я петарду нашёл! В сарае у деда лежала, старая, но должна бахнуть.
Он уже забыл про Валентину, про Пашкины переживания.
Для него жизнь была простой и понятной: школа, речка, приключения, петарды.
Пашка позавидовал другу.
Тот жил в полном, цельном мире, где не было чужих женщин с пустыми глазами и отцов, забывших про сына.
Но Пашка пошёл с ним.
Потому что возвращаться домой не хотелось.
Домой он пришёл, когда уже начало смеркаться. Петарда так и не взорвалась, отсырела, и они с Кешкой просто бродили по берегу, пиная гнилые коряги и разглядывая уток, которые собирались в стаи, чтобы улететь на юг.
В горле у Пашки застрял горький комок от этого зрелища: утки улетали, а он оставался здесь, с ней.
В доме горел свет.
Пашка бесшумно, как научился за эти дни, прошмыгнул в сени. Из горницы доносились голоса.
— Антоша, ну зачем ты так тратишься? — мурлыкала Валентина. — Мне и этого платочка хватит.
— Глупости, Валюша, — голос отца был мягким, почти влюблённым. —
Ты у меня красавица, тебе всё лучшее нужно.
Вот получу аванс, куплю тебе новые туфли, как в городе носила.
Пашка замер.
Туфли. Отец собирался покупать ей туфли.
А ему, Пашке, новые ботинки обещал ещё месяц назад, да так и забыл, наверное.
Ботинки у Пашки прохудились, ноги мокли пока шёл в школу, а отец... отец смотрел на Валентину и не видел ничего вокруг.
Он тихо прошёл в свою каморку, лёг на скрипучую кровать и уставился в потолок.
Там, на почерневших досках, играли тени от лампы.
Они шевелились, извивались, как живые.
Пашке казалось, что это не тени, а сама тоска, которая поселилась в доме, пляшет над ним, дразнится.
За стеной засмеялась Валентина. Смех у неё был лёгкий, как колокольчик, но для Пашки он звучал фальшиво, как разбитая посуда.
Он закрыл глаза и представил маму. Её светлые волосы, её тёплые руки, её голос, когда она пела ему на ночь колыбельную. До трагического дня они жили в городе, в маленькой, но уютной квартирке.
Жили дружно, весело.
Папа тогда был другим — не таким суетливым и влюблённым, а спокойным, надёжным, как стена.
А теперь стена рухнула.
Осталась только пустота, в которую втекала Валентина со своим приторным голосом и пустыми глазами.
За окном завыл ветер. Он гулял по пустому огороду, трепал почерневшую ботву и стучал веткой старой яблони по стеклу. Пашка вдруг вспомнил, что яблоню эту посадила мама, когда они только переехали в деревню. Посадила и сказала: "Будем с тобой, Пашенька, яблочки кушать, кисленькие, прямо с ветки".
Яблоня выросла, а мамы нет. И яблоки на ней в этом году уродились мелкие, горькие, червивые.
Пашка натянул одеяло до подбородка и сжался в комок.
Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. В темноте никто не увидит. А утром он снова станет твёрдым, как кремень.
Утром он выйдет во двор, пнёт свой старый мяч и будет делать вид, что ему всё равно.
Но сейчас, в ночи, под завывание ветра и тихий смех за стеной, ему было не всё равно. Ему было больно. Так больно, что хотелось провалиться сквозь землю, убежать за теми утками, на юг, куда угодно, лишь бы не видеть, как отец смотрит на чужую женщину и забывает про него.
Ветер выл всё сильнее. Где-то вдалеке залаяла собака, и снова наступила тишина, тяжёлая, как надгробная плита. Пашка лежал и слушал, как в доме, где раньше жила мама, теперь хозяйничает чужая.
***
Осень вступила в свои права окончательно и бесповоротно. Дожди лили почти не переставая, превратив деревенскую дорогу в непролазное месиво грязи, по которому даже трактор проходил с трудом. Небо обложило тяжёлыми, свинцовыми тучами, и они висели так низко, что, казалось, вот-вот зацепятся за печные трубы.
В пасмурные дни изба казалась Пашке ещё темнее и неуютнее. Сырость заползала во все щели, и даже печка, которую топили с утра, не могла прогнать этот липкий, промозглый холод.
Отец с Валентиной уезжали всё чаще.
Сначала на один день, потом на два, а как-то и на целую неделю пропадали.
В город, к Валентининым родственникам или просто "по гостям", как говорил отец, собираясь наскоро и почему-то виновато поглядывая на Пашку.
— Ты тут того... не скучай, — бормотал он, теребя в руках кепку. — Мы скоро.
Тётка Валя присмотрит.
Ты слушайся её.
Пашка молчал.
Он давно перестал спрашивать, можно ли поехать с ними.
В первый раз спросил — Валентина сморщилась, будто лимон надкусила, и сказала своим сладким голосом:
— Ой, Антоша, а где же мы его там уложим?
У тёти Зои и так квартирка маленькая, теснота.
Да и скучно ему с нами, взрослыми, будет.
Пусть уж дома, с друзьями.
Друзьями.
Кешка, конечно, был, но Кешка тоже не мог пропадать у Пашки сутками — у него свои дела, свои заботы.
Да и тётка Валя хоть и добрая, но своя, отдельная жизнь. А Пашка оставался один.
Перед очередным отъездом отец суетился особенно.
Достал с полки новые Валентинины туфли, которые недавно привёз из города, бережно протёр их тряпочкой и уложил в чемодан.
— Валюша, а шарфик тот, шерстяной, брать? — крикнул он в комнату. — Холодает ведь в городе-то.
— Бери, Антоша, — донеслось ленивое.
— И коробку с конфетами не забудь, я же обещала тёте Зое.
Пашка стоял в дверях, сжимая в руках кружку с остывшим чаем.
На столе громоздились городские гостинцы, которые отец вёз Валентининой родне, — свёртки, кульки, банки с вареньем, которое тётка Валя наварила и отдала "молодым".
Для Пашки ничего. Даже "до свидания" отец сказал на бегу, уже выходя за калитку.
— Ты это... корми бычка, не забывай! — крикнул он напоследок и захлопнул дверцу попутки, которая урча дожидалась их на дороге.
Пашка смотрел вслед машине, пока она не скрылась за поворотом, поднимая тучи грязных брызг. Дождь моросил мелкий, противный, затекал за воротник.
В доме сразу стало тихо и пусто.
Тётка Валя пришла ближе к вечеру, принесла крынку парного молока и тёплый, ещё пахнущий печью хлеб.
— Уехали, соколики? — спросила она, хотя сама видела.
— Ну, Бог им судья. Ты, Паш, не горюй. Давай-ка ужинать будем.
Я картошки наварила, с лучком да с маслицем.
Пашка молча ел, слушая, как за окном шумит ветер.
Тётка Валя вздыхала, подкладывала ему хлеб и приговаривала:
— Жизнь она, милый, сложная штука. Отец твой влюбился, как мальчишка, сам не свой ходит.
А Валентина... что Валентина? Молодая, красивая, скучно ей в деревне-то.
Вон, пока они дома, она или с книжкой сидит, или на речку бегает. А то и на склад к нему наладится — "проведать".
Мужики там все языки намозолили, когда она в платье своём городском среди ящиков с консервами красуется.
Отец-то гордится, а мне, старой, смешно и горько.
Пашка слушал и ковырял вилкой картошку.
Ему не было смешно. Ему было обидно. Валентина ходит к отцу на работу в красивом платье, а он, Пашка, должен здесь бычка кормить.
И не то чтобы он не хотел кормить. Борька, бычок, был смирный, тёплый, с большими влажными глазами.
Пашка к нему привык.
Но обида была не в этом. Обида была в том, что отец даже не спросил, справляется ли он.
Просто оставил — и всё.
Наутро Пашка встал затемно, как привык.
Первым делом — во двор.
Борька уже мычал в хлеву, просил есть. Пашка наносил воды, намешал отрубей с картошкой, которые ещё с вечера начистил и сварил, задал сена.
Борька тыкался тёплым носом в ладонь, и от этого прикосновения на душе становилось чуть легче.
Потом — куры. Они уже суетились в курятнике, квохтали, дрались из-за зерна, которое Пашка сыпал им в корыто.
Заодно проверил, есть ли яйца. В сене нашёл два, маленьких, ещё тёплых.
Спрятал в карман — тётке Вале отнесёт, она говорила, что яйца сейчас дорогие, можно в сельпо сдать.
В доме нужно было прибраться. Валентина, когда бывала дома, за собой не убирала.
Книжки её валялись где попало, чашки на столе так и оставались немытыми, а на полу то и дело попадались её заколки или скомканные платки.
Пашка злился, но делал. Потому что если не он, то кто?
Отец не замечал беспорядка, он вообще ничего вокруг не замечал, когда она была рядом.
Пашка подмёл пол, вымыл посуду, протёр пыль с подоконников.
Взгляд упал на отцовский инструмент, разбросанный в углу сеней. И тут он вспомнил про велосипед.
Старый, ржавый "Орлёнок" стоял в сарае ещё с лета.
Мамин велосипед. Когда-то они вместе катались: мама впереди, а он на багажнике, держась за её тёплую спину.
Потом велосипед сломался, цепь соскочила, колесо погнулось.
Отец обещал починить ещё год назад, да так и не собрался.
Сначала горе, потом переезд, потом Валентина.
Пашка зашёл в сарай.
Велосипед стоял в углу, покрытый пылью и паутиной.
Ржавчина уже тронула руль, но в целом он был ещё жив.
Пашка выкатил его во двор, прислонил к забору. Дождь на время перестал, и даже слабый лучик солнца пробился сквозь тучи.
— Эх, мамин, — прошептал Пашка.
Он принёс из сеней отцовский ящик с инструментами. Ключи, отвёртки, молоток — всё было на месте.
Пашка не очень умел чинить, но очень хотел научиться.
Он вспомнил, как отец когда-то возился с этим велосипедом, как объяснял что-то маме, а та смеялась и говорила, что он "мастер золотые руки".
Теперь золотые руки отца гладили Валентинины плечи и носили ей туфли из города. А велосипед ржавел.
Пашка сел на корточки и начал крутить педаль. Цепь болталась, скрежетала, но не хотела становиться на место. Он попробовал снова, порезал палец о ржавое звено, выругался про себя, как отец, и продолжил.
— Пашка! Ты чего это? — раздался удивлённый голос.
Пашка обернулся.
У калитки стоял Кешка, в своём неизменном драном пиджаке и с любопытством заглядывал во двор.
— Велик чиню, — буркнул Пашка, не поднимая головы.
— Сам? — Кешка присвистнул. — А батя где?
— Уехали, — коротко ответил Пашка. И добавил, помолчав: — В город.
К Валентининой родне.
Кешка понимающе кивнул. Он открыл калитку, подошёл ближе, присел рядом.
— Дай-ка гляну. У меня дядька тракторист, я немного в железе понимаю.
Вдвоём дело пошло веселее.
Кешка держал колесо, Пашка натягивал цепь, пачкая руки в мазуте. Они возились долго, переговариваясь и чертыхаясь, когда что-то не получалось.
— Слышь, — вдруг сказал Кешка. — А моя мамка говорит, что Валентина твоя на речку бегала вчера, пока отца не было.
Сидела одна на берегу и в воду смотрела. Долго сидела. Может, утопиться хотела? — пошутил он.
Пашка нахмурился.
Он вспомнил маму. Речка забрала её. И теперь эта чужая женщина ходит к речке, смотрит в воду. Зачем? Тоскует по городу?
Или по ком-то?
— Не знаю, — ответил он глухо. — Пусть хоть утопится.
Кешка удивлённо покосился на друга, но промолчал. Они ещё немного повозились, и наконец цепь встала на место.
— Крути! — скомандовал Кешка.
Пашка крутанул педаль. Цепь заскрежетала, но пошла. Колесо закрутилось, сначала медленно, потом быстрее.
— Работает! — заорал Кешка. — Пашка, ты гений!
Пашка улыбнулся. Впервые за долгое время. Он выпрямился, вытер руки о штаны и посмотрел на велосипед. Ржавый, старый, побитый жизнью, но живой. Как он сам.
— Покатаемся? — спросил Кешка, сияя конопатой физиономией.
— Айда, — кивнул Пашка.
Он сел на велосипед, Кешка прыгнул на багажник, и они поехали по размокшей деревенской дороге, лавируя между лужами.
В лицо летел холодный ветер, но Пашке вдруг стало тепло. Он сам починил велосипед.
Сам, без отца. И пусть отец забыл про него, уехал с Валентиной выполнять её капризы, а он, Пашка, справился. Он кормил бычка, убирал дом, чинил велик.
Он всё делал сам.
Они доехали до речки и остановились. Вода была тёмная, серая, под стать небу. На том берегу чернел мокрый лес.
Пашка смотрел на реку и думал о маме. Ему показалось, что она где-то рядом, в этом ветре, в этом холодном воздухе, в этом велосипеде, который он починил.
— Мам, — прошептал он одними губами. — Я справлюсь. Ты не думай. Я справлюсь.
Кешка толкнул его в плечо:
— Ты чего замер? Поехали обратно, замёрзли уже.
Они развернулись и поехали к дому. Навстречу им попалась тётка Валя, которая тащила полные вёдра воды из колодца. Увидев Пашку на велосипеде, она всплеснула руками:
— Батюшки, да никак починил! Один! Ай да Пашка, молодец!
Отец-то вернётся, ахнет!
Пашка ничего не ответил. Он проехал мимо, глядя прямо перед собой. Пусть отец ахает.
Ему уже всё равно.
Вечером, когда стемнело, он сидел на кухне, пил чай с тёткой Валей и смотрел в окно. Дождь снова зарядил, барабанил по стеклу. В доме было тихо, тепло, пахло хлебом и молоком.
— Тётка Валь, — спросил Пашка вдруг. — А зачем она на речку ходит?
Тётка Валя замерла с чашкой в руках.
— Кто? Валентина-то? — переспросила она. — А кто ж её знает.
Может, скучает.
По городу, по жизни прежней. А может, мысли всякие в голову лезут. Молодая ещё, глупая.
Ты, Паш, не бери в голову. Живи своей жизнью. Вон, бычка выходишь, велик починил — молодец.
Отец вернётся, увидит, какой ты у него помощник, может, одумается.
Пашка допил чай и пошёл в свою каморку. Он лёг на кровать, прислушиваясь к шуму дождя. За стеной тикали старые ходики. В доме было пусто, но почему-то не страшно. Он вспомнил, как кормил Борьку, как тот тыкался тёплым носом в руку, как они с Кешкой чинили велик, как ветер дул в лицо, когда они мчались по дороге.
Впервые за долгое время он уснул спокойно, без слёз.
А наутро пришла телеграмма от отца: "Задерживаемся ещё на три дня. Валюша приболела. Пригляди за домом. Папа."
Пашка смял телеграмму в кулаке и сунул в карман. Потом пошёл кормить Борьку. За окном моросил всё тот же бесконечный осенний дождь.
Но Пашка уже не чувствовал себя одиноким. У него был Борька, был Кешка, был велосипед, который он починил сам. И было дело — жить дальше. Своей ношей, своей жизнью, без оглядки на тех, кто забыл про него.
. Продолжение следует.
Глава 2