Я открыла дверь и почувствовала запах.
Кошачий. Сильный. Застарелый.
Квартира была пустой. Совсем пустой — ни мебели квартирантов, ни вещей, ни штор, которые они привезли свои.
Только запах. И звук.
Мяуканье. Тихое, жалобное.
Я прошла на кухню.
В углу, за холодильником, лежала кошка. Рыжая, худая. Вокруг неё — четыре котёнка. Крошечные, глаза ещё закрыты.
— Господи, — сказала я вслух.
Миска рядом — пустая. Лоток — переполнен. Судя по всему, кошку не кормили дня три.
Я позвонила Артёму.
Номер недоступен.
Вике.
Номер недоступен.
Оба номера, которые были в договоре, — недоступны.
Я села на табуретку посреди пустой кухни. Кошка смотрела на меня и мяукала.
Восемь месяцев. Они жили у меня восемь месяцев.
Первые пять — идеально. Платили вовремя. Двадцать пятого числа — перевод, без напоминаний. Приходила раз в месяц проверить — чисто, аккуратно, цветы на подоконнике.
Артём говорил: «Галина Петровна, не волнуйтесь. Мы люди порядочные».
Вика улыбалась: «Спасибо, что не повышаете аренду. Мы ценим».
Порядочные люди.
На шестой месяц — задержка.
— Галина Петровна, извините, зарплату задержали. Через неделю переведём.
Через неделю не перевели.
— Галина Петровна, у Артёма проблемы на работе. Через две недели точно.
Через две недели — снова обещания.
— Галина Петровна, мы собираем, честное слово. До конца месяца — всё отдадим.
Конец месяца. Ещё конец месяца. И ещё.
Три месяца. Семьдесят пять тысяч. Плюс коммуналка — двенадцать. Минус залог — двадцать пять.
Шестьдесят две тысячи.
И кошка с четырьмя котятами.
Я позвонила дочери.
— Маша, они съехали.
— Кто? Квартиранты?
— Да. Ночью. Пока я была на даче.
— Съехали куда?
— Не знаю. Телефоны выключены.
— Мам, они же должны были...
— Шестьдесят две тысячи.
Пауза.
— Мам, это... это много.
— Я знаю.
— Ты в полицию звонила?
— Что полиция? Это гражданское дело. Мне сказали — в суд.
— А договор есть?
— Есть. Они подписывали.
— Паспортные данные?
— Есть.
— Тогда подавай.
Я подала. Через две недели, когда собрала документы, посчитала всё.
А пока — кормила кошку. Выхаживала котят. Один был совсем слабый, не хотел есть. Я кормила его из пипетки каждые три часа. Как ребёнка.
Маша нашла их в соцсетях.
— Мам, смотри. Вика выложила фото с моря. Три дня назад. Геолокация — Сочи.
Я посмотрела на экран.
Вика в купальнике на фоне моря. Улыбается. Подпись: «Наконец-то отдых! Заслужили».
Заслужили.
На мои деньги.
— Мам, не надо, — сказала Маша.
— Чего не надо?
— Того, что ты хочешь сделать. Я вижу по глазам.
— Я хочу написать правду.
— Мам, это... некрасиво.
— Некрасиво? Они должны мне шестьдесят две тысячи. Они бросили животных умирать. И они — на море. Что некрасивого в том, чтобы написать правду?
Маша не ответила.
Я открыла страницу Вики. Нашла фото с моря. И написала комментарий.
«Красивое море. Наверное, на мои 62 000, которые вы должны за квартиру? И спасибо за кошку с четырьмя котятами, которых вы бросили умирать. Одного котёнка я еле выходила. Жду вас в суде»
Отправила.
Через полчаса комментарий набрал пятнадцать лайков. Кто-то написал: «Это правда?» Кто-то: «Ого». Кто-то: «Вика, это как?»
Через час комментарий удалили. Вика заблокировала меня.
Артём написал в мессенджер — с нового номера.
«Галина Петровна, вы с ума сошли? Что за цирк в соцсетях?»
«Артём, вы должны мне деньги»
«Мы вернём, когда сможем»
«Когда?»
«Когда сможем»
«Это не ответ»
«Это единственный ответ, который у меня есть. И не надо позорить Вику в интернете. Это низко»
«Низко — это сбежать ночью и бросить животных»
Он не ответил.
Суд был через три месяца. Я выиграла. Заочно — они не явились.
Приставы нашли их. Оказалось — оба официально не работают. Имущества на них нет. Счета пустые.
— Галина Петровна, — сказал пристав. — Мы можем взыскивать, но если у них ничего нет — взыскивать не с чего.
— И что делать?
— Ждать. Может, устроятся официально. Может, купят что-то.
— Сколько ждать?
— Не могу сказать. Иногда годами.
Годами.
Шестьдесят две тысячи. И ждать годами.
Я вышла из здания приставов. Позвонила Маша.
— Ну что?
— Ничего. У них ничего нет. Взыскивать не с чего.
— Мам...
— Я знаю. Деньги, скорее всего, не увижу.
— Мне жаль.
— Мне тоже.
Прошло полгода.
Денег я не увидела.
Кошку пристроила — хорошей женщине, та давно хотела рыжую. Троих котят раздала. Одного — того, которого кормила из пипетки — оставила себе. Назвала Рыжиком.
Он спит у меня в ногах. Мурчит. Толстый, здоровый, наглый.
Единственное хорошее, что осталось от этой истории.
Маша говорит — я не должна была писать в соцсетях.
— Мам, это травля. Ты опустилась до их уровня.
— Я написала правду.
— Правду можно было сказать в суде. Не под фото с отпуска.
— В суде они не явились. А там — их видят друзья. Родственники. Может, кто-то задумается, прежде чем иметь с ними дело.
— Или решат, что ты сумасшедшая тётка.
— Может быть.
Они жили у меня восемь месяцев. Улыбались. Здоровались. Говорили «спасибо». Называли меня по имени-отчеству.
Потом съехали ночью. Как воры. Оставили долг — шестьдесят две тысячи. Оставили кошку с котятами — умирать от голода.
И уехали на море.
А я — плохая. Потому что написала об этом публично.
Они — нормальные?
А я — нет?