Муж, который был на тот момент у тети Оли, почти не отложился у меня в памяти. Впрочем, мужчины у нее сменялись так часто, что большинство из них я тоже не успел запомнить. Помню только, что когда мы приехали, нас встретило нечто высокое, бородатое, насквозь пропахшее спиртом и табаком. Он умер вскоре – с ним случился удар. Ничего удивительного, если учесть, что пил он по-черному, целенаправленно убивал себя водкой.
Я был дома, когда это случилось. Тетка на кухне. Её муж Вася вошел в квартиру и первым делом снес этажерку с обувью – она была деревянной, потому разломилась. Мы выбежали на звук, Вася посмотрел сквозь нас тупым и мыльным взглядом, и просто рухнул замертво. Он был в запое третью неделю подряд и всё шло к подобному. Тётя Оля тоже немедленно упала на пол в очередном обмороке. Очень сильно ударилась головой, рассекла затылок об угол. На мои испуганные крики прибежала соседка, вылила на тетку воды, и та очнулась. Пятясь вначале на карачках от тела Василия, а потом встав, она выбежала на лестницу и спустилась с криками во двор.
- Ой, люди добрые! Помогите! Спасите!
К ней сбежалась небольшая толпа и тетя Оля, стоя между ними в кругу, снова лишилась сознания. Её привели в чувство и приложили к рассеченной голове смоченный йодом кусок бинта. Ей пообещали помочь с умершим, дескать, они его обмоют, оденут, а она пусть об остальном договаривается. Но толку от тети Оли было мало. Денег на похороны у нас не было (а может и была у тети Оли заначка, но почему бы не попытаться сделать все без затрат?). Она побежала на работу, а работала она в кафетерии на автостанции, мыла полы, протирала столики, разносила еду, в общем, официантка и уборщица в одном флаконе. На автостанции был то ли разыгран, то ли и вправду случился один из самых грандиозных теть-Олиных обмороков. Даже скорую вызвали. Денег ей на похороны выделили и дали три дня оплачиваемого отгула.
Обо всём хлопотали соседи. Тетя Оля приходила в себя лишь изредка. Из похорон ей запомнился только один эпизод, как ее, лишившуюся чувств, подхватили мужики и закинули в грузовик, уложили рядом с гробом дяди Васи. Так и ехали супруги до кладбища: дядя Вася в гробу, а тетя Оля рядом, колотясь головой о дешевенький бок деревянного гроба. Уже после, через год, она говорила:
- Хорошо прошли похороны. Я почти не потратилась. Еще бы я за него, алкаша, деньги платила! Помер – и слава Богу. Без него земля чище.
Смерть дяди Васи оказалась для тетки экономически очень выгодной – мы обзавелись квартирой. Дело в том, что квартира у дяди Васи имелась трехкомнатная, две трети от нее, но проживала там его сестра. Как жена, тетя Оля вступила в наследство и вырвала причитающуюся ей долю у возмущенных родственников. Квартира была разменяна и тетя Оля стала обладательницей довольно просторной однушки.
Траур тетя Оля выдерживала недолго и вскоре в нашей жизни появился новый мужчина – дядя Петя. Или Коля… Не помню. Меня всегда напрягал этот момент с мужьями тетки, но догадываться по-настоящему о чем-то не очень хорошем, даже о плохом, я стал примерно в пятом классе. До того времени я как-то не осознавал ситуацию, мне просто не нравилось, что тетя Оля так часто меняет мужей. И здесь даже дело не в морали и нравственности, ну какие у пятиклассника могут быть моральные принципы? Мне хватало своих забот, чтобы не думать о подобном: улица, футбол, друзья… По сути, с тех самых моих пяти лет я был предоставлен сам себе – тетка мною не занималась. Ни ласки, ни доброго слова я никогда от нее не слышал. Где-то в первом классе я нечаянно, а может и нарочно, забывался и называл мою тетку мамой.
- Никакая я тебе не мама! Я твоя тетка, ясно тебе? На худой конец сестра! Не смей больше «мамкать»!
Этот окрик, грубый и несправедливый, в ответ на мою нежность, на признание тети Оли самой родной и близкой для меня, навсегда остался болью в моей душе. Но я был одет, обут, накормлен, меня ни в чем не ограничивали. В конце концов, я жил на свободе, а это гораздо лучше, чем детдом.
Все было вполне терпимо, но вот эта без конца сменяющаяся череда тети-Олиных мужей чем дальше, тем больше меня напрягала. Мне и так было нелегко сходится с людьми, привыкать к ним, а тут не успеешь притереться с одним мужем, как он исчезал, и отвыкание от него тоже давалось мне с болезненностью, потому что успевал привязаться. На месте старого мужа тут же оказывался новый, и теперь нужно было привыкать к нему. Это я их так называю – мужья. По сути они с тетей Олей не расписывались, а просто сожительствовали.
Взять к примеру дядю Женю. Он был водителем большегруза и вполне хорошо ко мне относился. Не сегодня, так завтра, он обещал взять меня с собой в поездку и я даже смогу попробовать сам держать руль! Конечно, я растрепал об этом всем ребятам, мне страшно завидовали. И тут – пожалуйста! Приезжает в очередной раз дядя Женя и тут же собирает свои вещи, и со скандалом уходит из нашей жизни. Уходит не просто так – тетя Оля его выгоняет, потому что у нее появился дядя Коля. И теперь дядя Женя, увидев меня, даже не здоровается. Тяжело было отвыкать от него.
Но от таких персонажей, как дядя Саша, я так и не смог отвыкнуть. Он был тоже запойным пьяницей, но человеком хорошим, да и пил тихо. Что-то у него внутри было сломанное, как и у тетки, словно не хватало им какой-то детали в организме, чтобы уметь быть счастливыми. Дядя Саша очень хорошо разбирался в электронике, был первым мастером на весь город, чинил телевизоры, магнитофоны, радио, все подряд. Именно он привил мне любовь к подобным вещам. Мы могли с ним часами сидеть над столом с микросхемами и деталями, он спокойно и толково мне все разъяснял, и в комнате пахло жжеными проводками и резиной. Было хорошо с ним. К сожалению, пил он здорово и ничего не мог с этим поделать. Когда случался запой, тетя Оля выгоняла его на улицу. Ночевал он где придется – на лавочках, в кустах, в подъезде под лестницей. Однажды зимой он отсыпался под лестницей и я принес ему старый овчинный тулуп, чтобы он не замерз. Он мирно спал. Лицо его было безобразно опухшим, да и глубокие морщины не красили. Я стоял, смотрел на него в свете тусклой лампочки, и думал, зачем он с собой это делает, ведь он хороший, талантливый человек, ведь он всему научился сам, самоучка. Ведь у него даже образования никакого нет, а вон как разбирается в электротехнике.
Я любил дядю Сашу. Он пытался привить мне простые истины, которым никогда не следовал сам: «Не пей», «Всегда учись», «Не бери чужого». Эти истины стали впоследствии и моими. Года через два, когда тетя Оля окончательно его выгнала, он пожил еще с какой-то женщиной, а потом замерз насмерть на улице. И даже эта его глупая смерть, вкупе с его немудреными жизненными истинами, учила меня быть осторожнее. Потому что шаг не туда – и ты уже летишь вниз по наклонной.
Еще ходил по улицам нашего города горький пьяница дядя Саша и, встречая меня, очень радовался. Мы вместе ходили по заказам и я помогал ему чинить телевизоры. Он опускался быстро и прошло не так много времени, как он практически перестал меня узнавать. Но пока узнавал и радовался, тетя Оля не теряла зря времени. У нее в мужьях успели побывать двое, а то и трое прежде, чем она встретила, наконец, свою судьбу.
В нашем доме стало обитать «счастье» тети Оли. Звали его Иваныч. Представился он как Матвей Иваныч, но я уперто звал его просто Иванычем, несмотря на все протесты, и вскоре он смирился. Что в нем нашла тетя Оля я решительно не понимал. Иваныч был значительно старше нее. Жадный и любитель халявы. Не это ли их сблизило? Тетя Оля ласково называла его Матвеюшкой. К слову, меня она ни разу в жизни не назвала как-то ласково. А тут – Матвеюшка.
И что хорошего было в том Матвеюшке? Выглядел он, как чемодан на коротеньких ножках, весь квадратный, без шеи, к тому же без руки – ее он потерял на афганской войне. Я в этом доме был, по его мнению, лишним и каждое мое передвижение сопровождалось его тяжелым взглядом. Вслух он, конечно, ничего не говорил, но мысли чувствовались. А глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, заплывшие жиром. Я старался на него не смотреть.
- Куртку ему новую? Обойдется без куртки! Деньги на ветер! – говорил он, когда мне требовалось что-то купить.
И тетя Оля соглашалась с ним во всем. Она вообще стала совершенно другим человеком: ласковым, покладистым, услужливым. Ведь раньше в ней было много жесткости, резкости, категоричности, любви к скандалам. Нет, по отношению ко мне ничего ровным счетом не изменилось, и потому мне было вдвойне противно слушать эти сюсюканья и преклонения перед Матвеюшкой.
В отличие от всех остальных связей тети Оли, с Иванычем они расписались сразу же. У того уже была семья, но жена умерла, а квартиру он оставил взрослой дочери, такому же, как он, «чемоданчику». И свадьбу они отмечали там же – в его квартире. Меня даже не позвали. Я бы, конечно, и не пошел, но когда не зовут, это очень обидно… А было мне на тот момент тринадцать лет – возраст самый чувствительный.
Никогда тетя Оля меня не баловала вниманием и лаской. Никогда. Делала только то, что необходимо, и чтобы не стыдно было перед людьми. Ее всегда очень волновало чужое мнение. Конечно, и без ласки она делала для меня много – ведь забрала же из детдома, вырастила. А кто я ей? Ну, брат единоутробный, и что теперь? Пустой звук для многих. Спасибо, что забрала из детдома. Хоть на этом спасибо.
Работал Иваныч на молокозаводе мелким начальником какого-то отдела и тащил в дом все, что мог из молочных продуктов: сырки, молоко, сметану, творог… Вот такой хозяйственный. И чувствовал я, что Иванычу очень не нравится, что я ем принесенную им еду. Вслух он, опять же, ничего не говорил, но я старался учитывать своё чутье и ел в основном только то, что приносила из кафетерия тетя Оля. Но порой я запутывался и забывался и тогда отчетливо ощущал на себе тяжелый и осуждающий взгляд Иваныча. Это было молчаливое недовольство или я просто не слышал что он говорит на этот счет тете Оле.
Но настал день, когда я услышал. Я тогда забежал домой только чтобы бросить рюкзак и быстро пообедать. Собирались с мальчишками на каток. Нахлобучив шапку и накинув куртку, я уже открыл дверь и хотел было выйти, но тут вспомнил, что забыл главное – коньки. Я закрыл дверь назад, и Иваныч подумал, что я ушел. И тут я услышал.
- И долго мы его еще, кабана эдакого, кормить будем?
Тетка видела меня – она стояла на кухне, а я напротив нее в коридоре. Она замерла с тарелкой в руке, а я видел, но не слышал, что она говорит мне что-то. Именно видел, потому что в ту секунду слышать не мог – как морок напал, загудело в ушах. Я не мог понять что она говорит, видел только приблизившееся ко мне ее лицо с родинкой на скуле, а потом появился Иваныч, и он тянул ко мне руки и тоже говорил что-то. Я пятился, а он словно хотел ухватить меня своими клешнями и затащить назад.
Не помню, как я убежал и как оказался на набережной реки. Пересекая мост, громыхал товарный поезд, а я стоял и смотрел за реку, на купол церкови в каком-то поселке. Я думал… Кажется я сердился на мать – зачем она родила меня, если решила умереть, зачем оставила одного в целом мире. Я просто не знал что делать дальше.
И тут я увидел тетю Олю. Без шапки, в расстегнутой куртке, она быстро, оскальзываясь, спускалась ко мне и махала руками, что-то крича. Она шагнула ко мне через сугроб, обняла и держала крепко-крепко. Моя шапка слетела на снег, а она, наклонив мою голову и обцеловывая меня, все что-то говорила и говорила, но её ладони закрывали мне уши и я слышал только отрывки.
- Это ничего… ничего… не бери в голову, Миша! Я заставлю Матвеюшку перед тобой извиниться!
Очень хорошо, что тетя Оля прибежала за мной тогда. Хотя мне было уже четырнадцать и я считал себя взрослым, этот теткин порыв впервые за долгие годы заставил меня почувствовать себя маленьким, беззащитным и нужным. И это было прекрасно.
Иваныч на самом деле передо мной извинился и сказал, что ему ни капельки не жаль для меня продуктов, но я не притрагивался ко всей его молочке из принципа. И даже тетя Оля стала со мной более внимательной, стала мне мелких денег подсовывать или выдавать шоколадку, но все это делалось тайком, чтобы Иваныч не видел.
- Мне, Миша, проблемы не нужны, - сказала она, - ты как вылетел… Матерь Божья! Не дай Бог с тобой что-то случится. Я подумала, в речку сиганёшь! А мне проблем потом, ведь я за тебя отвечаю! Ни тебя не будет, ни выплат детских, а для нас это подмога!
И я отчетливо понял, что не за мной она бежала, не меня хотела спасти, а себя, о себе думала, как обычно. Мне вновь сделалось мерзко.
А вскоре настал день, когда я им всё высказал. Иваныч, как оказалось, не просто так женился на моей тетке – он задумал получить от государства квартиру. Этот гений посчитал, что раз он инвалид войны, а тетка воспитывает одна сироту (меня), то им просто обязаны выделить большую площадь. То, что уже давно не СССР и всем плевать на такие проблемы, гений-Иваныч в расчет не брал. Он собрал кучу бумажных справок и выписок и каждый вечер они с тетей Олей раскладывали их на диване, перебирали.
- Будем требовать себе трехкомнатную! – говорил Иваныч, - она нам, конечно, не светит, но на верху задумаются и, дабы отвязаться от нас, предложат двухкомнатную! Но мы должны быть упорны, Оля! Ты включишь свои чары на полную!
И вот настал день, когда мы отправились в администрацию. Иваныч приказал всем одеться как можно скромнее: чтобы было заношенным, но чистым. Сам он тоже обрядился в затертый пиджак и брюки с заплаткой на колене. Тетя Оля надела потрескавшиеся лодочки. Протез со своей несуществующей руки Иваныч снял и тетя Оля аккуратно пришила рукав повыше, проштопав его к плечу.
Я одевался с ворчанием и нехотя, презирая в душе весь этот цирк. Когда я зашнуровывал ботинки, Иваныч недовольно крякнул в мою сторону.
Рубашка слишком хорошая, переодень! Волосы зачеши! Галстук есть у тебя? Нет? Оля, выдай ему мой галстук, тот, с подпалиной от утюга. Это будет смотреться более деловито, но жалостливо.
- Ни под какую из моих рубашек ваш драный галстук не подойдет, - сказал я, увидев убогую тряпицу, протянутую мне тетей Олей.
- Что ты сказал?
- Я сказал, что надевать это убожество не буду, и рубашку тоже не буду, сами идите, как клоуны!
- Мальчики, успокойтесь, - вставила тетя Оля, поправляя перед зеркалом волосы.
- Нет, погодь, Ольга! – начал вскипать Иваныч, - ты слышала что он сказал?! Мы его кормим, поим, а он… Галстук не желает надеть! Для такого дела!
Он громыхнул в конце так, что в комнате повисла тяжелая пауза. Потом тетя Оля засуетилась.
- Сейчас он все наденет, Матвеюшка, я ему другой галстук дам…
- Живо надел! – побагровел Иваныч.
- Фигушки вам!
- Да ты надень, надень, - пискляво проскользнула между нами тетя Оля, - этот хороший, целёхонький.
- Нет! – крикнул я, переполненный отвращением по отношению ко всему тому обману, который они собирались устроить. – По вашей указке я ничего надевать не буду!
И тут я словно впервые увидел картину: развалившийся в кресле Иваныч, словно султан, а перед ним на коленях, как наложница, моя тетка, зашнуровывает ему ботинки, потому что сам Иваныч из-за живота сделать это не мог. И как же я все в этот момент возненавидел: тетку, Иваныча, даже это затертое кресло.
Я показался себе таким одиноким, слишком правильным, честным на их фоне, да и вообще… А они… Мещане! Вот кто они! И я шагнул вперед, вышел на середину комнаты и высказал им все, что о них думаю.
Я говорил, что Иваныч беспросветный вор, скряга и лжец. И что медали своей за афганскую войну он не достоин. Напомнил им о лампочке в тамбуре, из-за которой они без конца ссорятся с соседями. Я напомнил, что тетя Оля сменила с сотню мужей к своим тридцати годам и ни о чем хорошем это не может свидетельствовать. Я говорил, что они низкие, подлые, лживые люди, что они в самом низу, как свиньи, и рады барахтаться в той грязи, и ставил им в пример других людей, с высокими идеалами и целями, вот таких, например, которые на заре СССР ехали далеко целину поднимать, что вот они настоящие люди. И я сказал, что тоже стану своего рода покорителем целины, чего-то важного и нужного людям, и непременно в скором времени уеду от них и больше никогда-никогда не вернусь в это болото, потому что они до омерзительного мне противны.
Они мне на это совершенно ничего не ответили и я, хлопнув дверью, вышел из квартиры. Мою пламенную речь больше никто потом не вспоминал, только Иваныч с тех пор стал обзывать меня целинником, но как-то беззлобно. Например, когда мы с ним остались одни на целых два месяца, потому что не было тети Оли, он подозвал меня к себе, усадил рядом и, натужившись, сказал:
- Послушай сюда, целинник… Ты эти штучки насчет питания брось, понял меня? Все, что есть в холодильнике, ешь. Мне не жалко и даже приятно, что пользу приношу. Ты меня понял? Ешь все, что лежит.
Все-таки было что-то хорошее в этом квадратном Иваныче. Но почему же он при тете Оле жалел для меня продуктов? Почему так мерзко относится ко мне? Или дело в том, что когда ему было хорошо и спокойно, то можно быть и жадным, и злым, а когда случается беда, то сразу добро в своей душонке выискивает? А беда случилась в нашем доме большая – тетя Оля угодила в больницу с диагнозом. Да не в простую больницу, а пугающую каждого своим названием – психиатрическую.
А случилось вот что – в администрации, куда они пошли без меня, тетя Оля упала в обморок. Было это по сценарию Иваныча, но вышло за рамки: упала она не просто, а забилась в страшных судорогах и до самого приезда скорой помощи никто не мог ничего поделать. Ее, не пришедшую в сознание, увезли в горбольницу, а оттуда в психиатрическую.
Ей поставили психиатрический диагноз и полное психическое истощение. Я не понимал отчего она могла так истощится. Но когда я хотел поехать и проведать ее, Иваныч мягко остановил меня и сказал:
- Не надо. Это из-за тебя она.
- Как это из-за меня? – только и смог сказать я, но в голове вертелось другое: это не из-за меня, а из-за него, это он заставил ее упасть тогда в очередной обморок!
- Она так сказала… ты не бери в голову. Она еще в себя не пришла, вот и ляпнула. Только просила, чтобы ты к ней не ездил.
Может я наговорил лишнего в той своей пламенной речи? Тетя Оля всегда была излишне слезливой и эмоциональной, но разве мало на свете таких людей. Неужели я так расстроил ее теми своими словами? А может болезнь назревала в ней и события последних недель окончательно ее доконали? Я терялся в догадках и обижался на тетку. Не хочет меня видеть! Да я вообще после лета уеду, поступлю и уеду, не будет больше меня в ее жизни, раз мое присутствие настолько ее тяготит!
И я уехал. Более того, тетя Оля сама мне сказала, чтобы я уезжал. Я все же навестил ее, когда ей стало получше.
- А ты подрос хорошенько, - сказала она мне, когда мы сидели с ней в парке при психбольнице и над нами распускалась сирень. Я и сам знал, что вырос. В том месяце мне исполнилось пятнадцать лет.
- А у меня диагноз теперь, - похвасталась она, - Матвеюшка узнал, что с таким диагнозом у нас больше шансов получить от государства квартиру. Так что нет худа без добра.
Я взглянул на нее, хотя удивился от слов не сильно. Удивило меня другое – как сильно она постарела за каких-то два месяца. Вроде бы молодая еще женщина, сколько ей? Лет тридцать восемь? Но что-то старушечье уже стало проглядывать во взгляде и в чертах лица. Она как-то поблекла и опало лицо, и словно где-то из-за угла тети-Олиных глаз, всегда таких живых и ненасытных, уже стала выглядывать старушка, испуганная, не понявшая жизни старушка.
- Ты, я знаю, на техника хотел пойти учиться по компьютерам и прочему. Вот закончишь сейчас девятый класс и поступай. Деньги на дорогу и на первое время у нас есть, я для тебя отложила. Работай, учись, не забывай свою тетку… - говорила она так, словно уже прощалась со мной и вдруг впервые в жизни ласково погладила мою руку. - Устройся где-нибудь там… Там, понимаешь? Отдельно от меня. Семью заведи, все, как положено.
Летом я уехал и поступил в техникум. Они с Иванычем посылали мне деньги, но я все отправлял им назад как бы сильно в них не нуждался. Нашел подработку. Завертелась моя самостоятельная жизнь. Я пообещал себе, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не приеду к тете Оле.
Но через год все же приехал. Даже удивительно как сильно человек может скучать по дому. Но меня там никто не ждал. Даже диванчик, на котором я спал, они продали. Как ни странно, Иваныч принял меня радушно, даже будто обрадовался. Он стал расспрашивать меня о том, о сем, как вдруг мы услышали тети-Олин смех за дверью. Она весело болтала с соседкой. Я сглотнул ком в горле.
Вот заходит тетя Оля. На ее лице еще играет улыбка и она, не поднимая глаз, говорит певуче:
- Матвеюшка, ты дома, мой милый?
И тут она видит меня. И словно кто-то резким движением стер улыбку с ее лица. Её первая реакция на меня затерялась в ворохе слов и приветствий, но я чувствовал – я тут лишний, надо уезжать.
Ну почему, почему я, видя все ее безразличие ко мне, так отчаянно бился за право быть ей нужным?! Зачем мне было необходимо ее хорошее отношение? Я же видел, что мое присутствие угнетало тетю Олю. Она старалась этого не показывать: говорила со мной, кормила, спрашивала о делах, но это все было на поверхности, а там, в глубине, за маской вежливости… Был какой-то страх. Страх меня. За всю неделю, что я у них был, она ни разу при мне не улыбнулась! И я не понимал, отчего, прожив вместе столько лет, не идеально, но вполне терпимо, почему я вдруг стал ей так неприятен?
Иваныч относился ко мне нормально, по-дружески. Рассказал, что квартиру они так и не получили, потому что меня в комиссии не учли, как жильца. Иваныч сказал, что это противозаконно, ведь я учусь и своего жилья у меня нет, и неважно, что я потом не буду жить с ними.
В тот приезд я решил окончательно, что больше никогда, ни за что на свете не буду навещать тетю Олю.
Но время шло и детские обиды забывались. Я вновь приехал к ним спустя десять лет. Просто был проездом по работе, отправили к крупному заказчику, и решил – почему бы и нет. К тому времени у меня уже было всё: жена, ребенок, свое жилье, хорошая работа. Не хватало одного – мамы. А тетя Оля все же была мне как мать. Пусть не очень хорошая, но мать.
Город моего детства почти не изменился. Улицы были на удивление чистыми и даже опрятными. Какие только чувства не охватывали меня, когда я подходил к нашему дому. Сильной боли и обиды во мне больше не было – время все обкатало. Осталась только тоска, серая и мокрая, и оттого жалкая, как этот осенний дождь.
Тетя Оля оказалась дома. Она открыла дверь спустя полминуты и я даже ее не узнал сперва, так сильно она изменилась. Будучи всегда худой и очень стройной, она расплылась, пополнела и обрюзгла. Из ее рыхлого и толстого лица на меня смотрели бездумные и застывшие глаза. Её глаза никогда не бывали застывшими, в них всегда бушевали самые разные эмоции, а тут… Тут были два лесных озерца, протухших и затянувшихся пленкой тины. Мне стало больно оттого, как сильно она подурнела. Это было сытое лицо женщины лет пятидесяти, успокоившееся, отупевшее, которую все устраивало в жизни и в ней самой.
Она не узнала меня! Меня! Не узнала! Я даже растерялся. Не мог поверить, что за десять лет я изменился настолько сильно.
- А-а-а-а… Миша. Ты Миша? – улыбнулась она добродушно.
Тут уж мне совсем не по себе стало от такого уточнения.
- Ну ты проходи, проходи, не стой на пороге.
Квартира почти не изменилась, только вместо кровати теперь стоял раскладной диван. А еще повсюду стояли цветы в горшочках: на табуретках, полках, подоконниках, и плелись по стенам. Комната от этого казалась более душной и маленькой.
Я оставил на столе подарки и выставил бутылку, но тетя Оля не стала пить. Рассказал ей вкратце о себе, тетка лишь кивала.
- Так и не удалось вам с квартирой? – спросил я ее о давней мечте.
Тетя Оля отмахнулась:
- Не до этого было. Матвеюшку хотели посадить, за кражу. Он не виноват! Но начальники повыше все на него свалили.
- А сейчас он где?
- Да все там же, на молокозаводе. Прирабатывает сторожем. Уже на пенсии.
Я все поглядывал на тетю Олю и никак не мог понять искренна ли она или ведет очередную игру. В прошлый мой приезд она была откровенно не рада мне, а теперь вроде бы приняла добродушно. И как она могла не узнать меня?
Затем пришел Иваныч. Во всех карманах и даже под шапкой у него были молочные продукты. Нет, таких людей не исправить. И как только умудряется в наше время? Где контроль? Он вывалил на стол горку.
- Осуждаешь меня? – спросил он, а я лишь пожал плечами.
- Значит осуждаешь, - сделал вывод Иваныч, - а вот не надо осуждать! Я же не заграницу куда-нибудь, как наши чиновники, а все в дом, все на пользу.
Они хотели оставить меня на ночевку, но я уехал тем же вечером. Поезд стучал колесами, а я долго стоял в коридоре и смотрел на стекающие по стеклу капли дождя. Я думал о них. С Иванычем все ясно. Печально, что человек и сам не понимает, не чувствует, что он почти уже не человек, но где начинается та лесенка в душе, которая ведет только вниз, разве поймешь это сразу. Уж кто меня поразил, так это тетка. Даже не то, что она постарела, так задело меня. Мы все стареем, это естественно. Но куда же подевалась эта ее непоседливость, недовольство жизнью, нет, это была уже не тетя Оля, не та, которую я знал. Она совсем успокоилась и осела. И я вдруг понял, что там, в сумрачном тамбуре, когда она открыла мне дверь, она на самом деле узнала меня. Потому что в ее глазах первое, что я увидел, был испуг. Просто ее слова сбили меня с толку, и я не успел дать анализ. Да и ее располневший вид был слишком неожидан. Но испуг в ее глазах точно был. А раз испугалась – значит, узнала. Но притворилась, что нет. «А-а-а-а… Миша? Ты – Миша?» Зачем она сказала это? Чтобы сразу, сходу дать понять мне, что я ей чужой? Что я не нужен ей настолько, что она меня даже забыла?
И я понял, что всегда был чужим для нее, никогда не был родным, желанным, а теперь так тем более.
Мне стало жаль этих двух людей, вполне счастливых в своем мирке. Имею ли я право осуждать их за воровство, желание урвать на халяву, за то, как они ко мне относились? Возможно, какой-нибудь посторонний имеет на это право, но только не я. Слишком многим я был обязан тете Оле.
«Чужой и чужой, - решил я, укладываясь спасть на свою полку, - не бросили меня в детдоме, вырастили – и за то спасибо».
С того дня связь с тетей Оля была навсегда для меня разорвана. Отдалялся поезд от моего города детства, и жизнь несла меня все дальше и дальше – туда, где нет места прошлым обидам и болям, нет для них места и времени.
***
Год назад, путешествуя по стране, дорога сама привела в меня в Хакасию – место, где я родился. И решил, что это знак, и очень захотелось посмотреть осталось ли что-нибудь от нашего с мамой дома, и узнаю ли я те места. Приехали мы туда с женой. Порывшись в памяти, я узнал наш дом. Он был в конце улицы, а посередине нее – магазин, ориентир хороший. Все перекосилось и сгнило. Изба без крыши и окон. Я походил по двору и тут меня окликнула пожилая соседка.
- Дом присматриваете? Тут работы – не оберешься. Все сносить надо.
- Нет. Я тут жил, когда маленький был.
- Это когда же? Здесь лет тридцать пять никто не живет… Как хозяйка померла, так и все.
- Мария Петровна? Так хозяйку звали?
Соседка оживилась и внимательно прищурила на меня глаза. Было ей около восьмидесяти, ровесница моей матери.
- Она самая… А вы кто же?
- Сын ее.
Соседка что-то долго соображала и подошла впритык к забору.
- А как же зовут тебя?
- Михаил.
- Миша, Миша. Точно! Мишкой мальчика звали! Мой же ты золотой, ой-ё-ей… - она покачала головой и заплакала.
- Вы маму знали мою, да?
- Знала, знала, как не знать. Подругами были. А почему ты называешь ее мамой? Ведь она тебе бабушка. Разве тебе не сказали?
- В смысле бабушка? – опешил я.
И тут мне совершенно неожиданным образом открылась тайна моей семьи. Родила меня тетя Оля, а мама, то есть бабушка, то есть… ох… В общем её мать записала меня на себя. Потому что Ольга была особа ветреная и рожать вообще не желала, и сразу же как родила, дабы сбежать от позора, уехала в город.
- Так ты в детдоме выходит вырос? – спросила она сочувственно.
- Нет, тетя Оля меня забрала.
- Надо же, неужто совесть проснулась! И как растила?
- Как-то вырастила.
Я попрощался. Не хотел больше говорить. Новость ошарашила меня.
Тетя Оля – моя МАТЬ. Мать! И все это время, все эти годы, она… она… У меня слов не хватало. Я ехал назад и вспоминал всю мою жизнь с ней, и уже не чувствовал к ней ни капли благодарности. Меня распирала злость. Как можно было так относится к своему сыну? Почему не объяснила ничего? Почему?
Прошло несколько месяцев прежде, чем я принял решение. Никаких телефонов или контактов в соцсетях у меня с ней не было, только адрес. И я послал ей открытку. «Был в Хакасии, в нашем селе. Узнал, что ты моя мать. Теперь окончательно я больше ничего знать о тебе не хочу. Живи счастливо. Миша».
И тут она стала присылать мне письма. Ничего не объясняя, она жаловалась на здоровье, как бы оправдывая этим себя. И просила позвонить, телефон оставляла. Одно письмо, второе… Я не отвечал. Не мог перешагнуть через обиду. Но денег на лечение отправил.
И вот третье письмо.
«Дорогой мой сыночек! Получаешь ли ты мои письма? Пишу словно в никуда. Но деньги от тебя я получила, значит, и письма ты видел. Но денег мне больше не надо, спасибо тебе. Эти деньги сейчас лежат передо мной. Ты трогал их своими руками, а теперь я их трогаю. Связь. Почему же ты не звонишь, я так жду. В первых письмах я не писала, что Матвея Ивановича не стало еще три года назад. Поверь, я еще тогда хотела связаться с тобой, но адреса не знала. А пока он был жив, мне было страшно открывать эту тайну, он бы разозлился и осталась бы я одна. Нет, жили мы с ним хорошо, я с ним покой нашла и близкого человека рядом. Сыночек, ты наверняка обиделся, что я тебя не признала, когда ты приехал в последний раз. Я узнала тебя сразу же, и испугалась очень сильно, и решила, что пришла наконец пора тебе все рассказать, да при Матвее Ивановиче я не смела, а ты так быстро уехал. Я всегда о тебе думала, поверь! Это мой грех, глупая я была, молодая! Ох и глупая! Думала, что из-за тебя не могу свою личную жизнь устроить, ведь кому нормальному нужна баба с ребенком, вот и попадалась мне одна гадость. А когда Матвей Иванович появился в моей жизни, ох, тогда я успокоилась, впервые почувствовала себя счастливой. Но Матвей Иванович, ты знаешь, был строгим, и я не могла тебе сказать эту правду, потому что тогда бы он рассердился и бросил меня, и был бы не только ты несчастным, но и я. Если ты хочешь знать кто твой отец, то я скажу, когда ты приедешь. Я очень рада, что у тебя так наладилась жизнь, я всегда о тебе переживала, всегда! Ох, надо было все рассказать тебе давно, да видишь какая я глупая! Я тебе лишь добра желаю, сыночек. У меня, как я писала, приступы обострились, как попало падаю в обмороки, да и судороги эти. От них наверно и на ноги пошло, ноги у меня плохие, почти не хожу. Дали мне инвалидность. Знакомая хлопочет, чтобы меня в пансионат пристроить, туда трудно попасть, или деньги большие, или знакомство, вот она и хлопочет. У меня на счету, сыночек, деньги лежат, я все тебе переведу, зачем они мне. Мне и пенсии за глаза, экономить умею. Вот ты приедешь, и сходим к нотариусу, я квартиру завещаю тебе. А еще у меня журналы твои остались технические, которые тебе дядя Саша дарил, помнишь, телемастер? Такое сейчас в цене. Я все отдам тебе, только ты приезжай! Мне так одиноко теперь, часто о тебе думаю, почти постоянно. Представляю, как жена твоя выглядит, как сыночек, внучек мой? А может еще одного родили? Дети это счастье! Почему же ты мне не пишешь, почему не звонишь, может адрес ты на конверте указал неправильный? Я столько в жизни мучилась, что и врагу не пожелаю, и одна у меня осталась отдушина – это ты. Я перед тобой очень виноватая, но я все объясню, ты должен понять меня и простить, только приедь. Все, что накопила и все, что есть у меня, я тебе отдам! Целую тебя крепко, еще раз оставляю свой телефон. Твоя любящая мама, Ольга Андреевна.»
Я прочитал это письмо лишь один раз, смял и выбросил. Она так и не дождалась от меня звонка. Не было у меня жалости к этой женщине, только чувство долга. Отправил бы еще денег, но они ей, по всей видимости, ни к чему. Она долго старалась и у нее получилось это – выжечь мою любовь к ней. Если долго затаптывать траву, если из года в год неустанно выкорчёвывать ее и сжигать, то не стоит ждать на том месте новых побегов. Не было больше в моем сердце ничего по отношению к тете Оле, кроме недоумения. И не было в мире таких слов, сказав которые, она бы наладила между нами мостик связи. Не время жать урожай, когда на дворе февраль. Все сгнило. Все исчезло во мне. Пусть не думает обо мне, пусть вспоминает о своём квадратном Иваныче. Он явно был для нее дороже, чем я.