Тётку свою я так и не дождался, поэтому меня, пятилетнего, отправили прямиком в детский дом. Мать, пока была жива, но уже умирала, настойчиво слала ей письма каждый день и мы всё ждали, что вот-вот скрипнет дверь и она ворвется в наш сирый дом, как врывается в усталую от холодов жизнь весна, и на уличном термометре сразу будет плюс десять, а не минус пятнадцать. Она, моя тётя Оля, вся такая молодая, красивая и шумная, абсолютная противоположность матери, должна была забрать меня к себе. Так мать решила. Больше было некому.
Но, во-первых, до нашей седой глуши ехать долго и крайне хлопотно – ближайшая железная дорога находилась в более, чем двухстах километрах, а от нее и до нее добирайся как хочешь. Во-вторых, теть Оля без конца устраивала свою бурную личную жизнь, и я сомневался, что был сильно нужен ей. Но мама говорила – она должна. Обязана. Теперь я - ее забота.
Мать у меня была староватой. Родила меня после сорока пяти. Отца я не знал. И вот, в мои пять лет – рак. Получите, распишитесь. Неоперабельный, запущенный, как сказали врачи. А тётя Оля, как я сказал, молодая. Да и не тётя она мне вовсе, а сестра, просто разница в возрасте большая, вот и повелось: тётя, тётя… Отцы у нас разные – Олин папа давно жил на юге, связи с ним не было, а мой – лицо неизвестное.
Приезжала тетя Оля к нам всего раза два. В первый раз приехала с пустыми руками и с синяком на половину лица. Хмурая, нервная. А мать, встречая ее и стреляя на меня виноватыми глазами, шипела: «Хоть бы подарок привезла ребенку! Заявилась без ничего! Стыдоба!»
- Не до этого мне, видишь, в каком состоянии… Как бы в обморок не…
- Да ты вечно… - отмахнулась мама.
У тети Оли была физиологическая особенность: в нужный момент она умела очень эффектно упасть в обморок. Натурально. Без притворства. Неподготовленному зрителю делалось страшно оттого, как она бледнела, закатывала глаза и, хватая ртом воздух, припадала к стене, чтобы осесть на пол. Но это если повезет со стеной. Она могла грохнуться и просто так, как бревно, подняв облако пыли.
Но тогда она присела на уровне моих глаз, рассмотрела меня и отчего-то просияла, шмыгнув носом:
- Красивый! Есть в кого, зараза! Ты, Мишаня, не обижайся, я тебе в следующий раз обязательно гостинец привезу, окей?
И нежно взлохматила мне волосы, и обняла, и пахло от нее очень вкусно, по-городскому, каким-то одеколоном и мылом, а не курятником или парным молоком, как я привык в деревне.
Во второй раз она приехала более счастливая, потому что выходила замуж. Привезла мне большой грузовик. Я был счастлив, а вот мама всегда находила за что к ней придраться, и когда я не видел, она шипела на тётю Олю и учила ее жить, и тетке моей это явно не нравилось – она срывалась с места, вскрикивала что-то в свою защиту и уходила, громко топая большими ногами.
- Ластами своими потише греми, дом развалишь! – ворчала мама.
Не получив от тётки ни ответа, ни привета, мать отошла в мир иной и последние ее слова, сказанные при двух соседках, предназначались мне: «Мишеньку… не обижайте… Оля… Оля его заберет…»
Но где та Оля и сколько ее ждать – неведомо. То ли письма с телеграммами не доходили (на минуточку, это был 1990 год), то ли тёте Оле было не до меня… Факт в том, что я отправился в детский дом.
Пробыл я там, к счастью, недолго. С неделю, может меньше. Как вихорь, залетевший в безжизненный зал и смахнувший со столов кипы бумаг, влетела тетя Оля в тот детский дом. Влетела за мной. Лицо красное, с дороги. Глаза блестят маниакально. Волосы под шапкой нечесаны.
- Где Миша Золотовский? Верните мне сейчас же ребенка! Мишенька!
Она увидела меня на улице, а перед этим металась несколько секунд у калитки. Мы как раз были выведены на прогулку. Одна из девочек, как-то вся затаясь, прошептала:
- Мама за кем-то приехала…
Подбежав ко мне, тетя Оля упала в весеннюю грязь на колени и, обняв меня, обцеловав, заговорила скороговоркой:
- Я тебя заберу, мы сегодня уедем! Миша, Миша, прости меня, маленький!
- Девушка, отойдите от ребенка! – сказала ей воспитательница.
- Это мой ребенок и я его забираю! – ответила ей с вызовом тетя Оля и спрятала меня за собой.
- В смысле – ваш?
Тетя Оля яростно пожевала губы.
- Родственник! Где заведующая?
- Первый этаж. Вот ее окна… - указала воспитательница на черные рамы напротив нас.
Тетя Оля, еще раз тряхнув меня и прижав к своей большой упругой груди, двинулась напролом по еще не высаженным клумбам. Я помню то своё ощущение: сердце билось неистово, до боли, я впервые его ощутил. А еще я весь задрожал, но как-то внутренне, натянулся весь, как струна. Меня забирают! Тетя Оля станет мне мамой! Кто-то будет меня любить! В детдоме мне очень не хватало человеческого тепла, ласкового слова, хоть чего-нибудь, говорящего о том, что вот он я - я есть, я конкретный человек, а не часть слова «дети». Я буду в семье, а не в безликой казарме, где заточены множество изголодавшихся по ласке детей, и все здесь готовы друг друга перегрызть, чтобы оказаться на моем месте, чтобы за ними тоже вот так пришли. Да, в тот день мне завидовали, глотая слезы.
Очевидно, тетя Оля предъявила заведующей детдома какие документы на меня, но ту что-то не очень устроило. Они стояли друг напротив друга у самого окна и я видел, как тетя Оля отчаянно жестикулирует и явно орет, а заведующая резко взмахивала рукой в режущем жесте. Наконец тетя Оля схватила что-то с её стола и швырнула об пол. Вещица разбилась вдребезги, так что начальница, взвизгнув, отскочила. Кто-то вбежал в кабинет, и стали кричать «вон! Вон отсюда!». Это «Вон! Вон!» мы прекрасно слышали через открытую форточку. И тут тетя Оля, ухватившись за сердце и закатив глаза, повернувшись лицом к нам, детям, очень удачно свалилась в обморок, просто рухнула, как срубленный дуб.
- Вот же зараза какая привязалась! Больная на голову, ей-Богу! Катись-ка ты скорее от нас, и мальчонку своего забирай, вот дура же непутевая! – сказала ей заведующая, после того, как тетку откачали смоченной в аммиаке ваткой.
Нам отдали мешок с моими пожитками, дали на дорогу и еды, еще подушку мне подарили. Тетя Оля же, бледная и слабая после обморока, утирала слезы и, распихивая все добро по карманам и сумкам, приговаривала няньке и поварихе, мол, какие же тут люди хорошие. Повариха ей еще булок подсунула – тетя Оля не отказалась. Она никогда не отказывалась от халявы. Женщины жалостливо посматривали то на меня, то на тетку. Выглядели мы оба как скитальцы.
- Тетя Оля, а почему меня не хотели отдавать тебе? – спросил я ее уже после того, как мы вышли и направились к центру городка.
На этот вопрос тетка ничего внятного ответить не смогла, сказала только, что когда она увидела нас, детей, голодных и босых (что вообще не соответствовало действительности), вынужденных шататься целый день по весенней распутице (тоже весьма приукрашено), то её прямо-таки кондратий хватил и контролировать свои эмоции она перестала.
- Я просто не выдержала, понимаешь! Бедные дети, одни издевательства!
Спустя годы, когда тетка ругала меня за поведение, а было мне лет одиннадцать, она сказала другое:
- Зря я свекровь послушалась, надо было не забирать тебя из детдома!
Как оказалось, писем наших и телеграмм она не получала, потому что сняла с мужем другую квартиру. Мать моя послала одно письмо свекрови и сердобольная женщина уговорила тетю Олю меня забрать.
Шли мы не на автостанцию, а в исполком – тетя Оля посчитала, что мне, как сироте, обязаны выделить транспорт до ж/д станции, куда путь не близкий. Таким образом тетя Оля решила сэкономить на дороге.
В исполкоме, опять же припадая к стенам, задыхаясь, закатывая глаза и плача, перепугав всех, а особенно меня, тетя Оля добилась встречи с самим председателем. Тот, выслушав ее и напоив нас компотом, распорядился вызвать к себе какого-то не молодого, но и не старого мужичка. Он стоял спокойно перед председателем и не возражал. Я сразу почувствовал к нему непреодолимую тягу, потому что во всем облике его, особенно в синих и грустных глазах читалось много доброты и простой человечности. Как потом я осознал, он был совсем молод, почти как тетя Оля, только рано начал седеть. Мужичок как раз должен был ехать в Абакан, что-то везти туда. Решили, что поедет он сегодня, а заодно подкинет и нас. Более того, тетя Оля до того его разжалобила, что было выписано распоряжение выделить средства на ж/д билеты для сироты и его сопровождающего. Когда мы выходили из исполкома, я увидел на лице тети Оли явный триумф. Триумф этот продолжился и в дороге. Таким образом весь день моя тетка была в ударе.
Мужчина и вправду оказался добрым, даже разрешил мне посидеть у него на коленях и подержаться за баранку перед тем, как мы тронулись. Вечерело. Ехать нам предстояло часа три и мы должны были приехать совсем по темному. Дорога была прекрасной. Мне до того понравилось в кабине грузовика, все эти рычаги, спидометры и даже то, какими сильными, загорелыми руками наш водитель держал руль, что я тут же решил, что непременно стану водителем грузовика, когда вырасту. И дорога тоже была чудной – редкие, потрепанные деревушки, колхозные поля да лесочки, солнце закатное, красное, смеющееся в мое боковое окно, густой запах бензина… Я ехал и мог бы наслаждаться всем этим… Если бы не моя тетка.
Поначалу, успокаиваясь после очередного обморока, впечатленная добротой людей, тетя Оля ехала тихо и утирала краешком рукава свои прозрачные слезы. Но постепенно румянец вернулся к ее щекам и как-то лукаво заблестели глаза, и я вся она подсобралась, выпрямилась и в то же время словно придвинулась ближе к нашему водителю.
Вскоре зазвучало то, что меня очень насторожило – это фирменный тети-Олин смех. Такой смех, как я позже узнал, у нее появлялся только в присутствии определенных мужчин. Этот смех очень меня раздражал и пугал. Я все порывался сказать ей, что не следует так смеяться, потому что мы как бы бедные и в трудной ситуации, и везут нас бесплатно, да еще и денег на дорогу дали, из жалости! Но тетя Оля, стоило мне произнести звук, неизменно толкала меня и говорила: «не мешай взрослым!» Однако вскоре я заметил, что водителю тети-Олин смех очень даже по душе. Он и сам смеялся и как-то странно посматривал на нее влажным, оценивающим взглядом. На одной из остановок тетя Оля приказала ему выйти и принести ей распустившуюся веточку вербы. Водитель с удовольствием ее послушался. Тетя Оля вновь триумфально вздернула брови.
- Не дело в ночь садиться на поезд, - сказал он часа через два пути, - давайте я вас утром на вокзал довезу, а сейчас заночуем у моего брата, как раз скоро заедем в его село.
Тетя Оля с хихиканьем согласилась.
В том доме больше заботы обо мне проявлял водитель, а не тетя Оля. Именно он очистил мне от от мундиров картофель, выбрал кости из сельди, и молоко перед сном грел на печной конфорке для меня именно он. Это он заботливо уложил меня на полу в комнате, где спала бабка с внуком, на достанном из чулана матрасе, и укрыл принесенным из грузовика широким овчинным тулупом. Это он, а не тетка, провел шершавой, большой рукой по моей голове и сказал:
- Спи, малыш.
Когда он уходил от меня в залу, где ждала его, лежа на диване, тетя Оля… Когда он притворял дверь, а я, подсматривая в мохнатую щель овчины, смотрел, как удаляются его ноги и скрываются за шторой, служащей вместо двери… Я думал о том, что вот бы мне такого папку. С грузовиком. С большими, надежными руками. С улыбкой доброй. С лучиками припеченных на солнце морщин сбоку от глаз. И чтобы он вот так заботился обо мне. И пусть он даже ничего не будет говорить о любви ко мне, но пусть каждую ночь перед сном он просто проведет шершавой рукой по моей белой голове и скажет приглушенно: «Спи, малыш».
Мне было очень тепло и уютно и от этих его двух слов, и от овчины, которой он накрыл меня и подоткнул с боков. И даже что-то доброе мерещилось мне в том, когда за шторкой скрипнул диван, водитель крякнул, а тетя Оля, глухо хихикая, завозилась недолго. А потом всё для меня стихло, потому что я уснул.
В областном центре водитель, какой-то помятый, постаревший и с сильно отросшей щетиной, сажал нас на поезд. Нам досталось купе. Он просил тетю Олю, чтобы она его не забывала и что он всегда готов на все, что угодно, только свисни. Оставил ей адрес. Телефон дал, по которому его можно спрашивать. А еще он дал тете Оле денег «на мальчонку», а перед этим одолжил у брата сало, копченость домашнюю, огроменный такой кусок, и все сложил к тете Оле. Она ни от чего не отказывалась.
- Уж этот-то весь мой был, с первого взгляда! Захочу – рабом своим сделаю, век будет служить и ноги мне целовать! Только на что он мне нужен-то, Господи? Небритый, заросший, простой, как баран… - говорила после тетя Оля, когда вспоминала нашу поездку.