Насте исполнилось двенадцать в августе.
Елена смотрела на неё и не верила глазам: тот заморыш, которую она принесла в дом пять лет назад, превратилась в высокую, стройную девочку с серыми глазами и длинными русыми косами. Училась хорошо, помогала по дому, с Николаем они были не разлей вода. Казалось, всё идёт как надо.
А потом грянуло.
Всё началось с мелочи. Елена попросила Настю помыть посуду после ужина — та буркнула "сейчас" и уткнулась в книжку. Через полчаса посуда так и стояла немытой.
— Настя, — позвала Елена. — Я что сказала?
— Да помню я! — огрызнулась та, не отрываясь от книги.
— Брось книжку и иди мыть. Не маленькая уже.
— А ты не командуй! — Настя вскочила, глаза сверкнули злостью. — Вечно ты со своими указаниями! Помой, убери, сделай! Я устала!
Елена опешила:
— Что значит — устала? Ты весь день дома сидишь, уроки сделала и читаешь. А я на работе была, между прочим.
— А я тебя просила меня к себе забирать? — выпалила Настя и тут же замерла, испугавшись собственных слов.
В комнате повисла тишина. Елена почувствовала боль, как будто эти слова её ударили.
— Что ты сказала? — переспросила она тихо.
Настя сжалась, но отступать не собиралась:
— То и сказала! Ты мне не мать! Ты чужая! А моя мать... она хотя бы не командовала!
— Твоя мать, — Елена с трудом сдерживала слёзы, — твоя мать тебя не кормила, не одевала, по улице грязную пускала. Хочешь к ней?
— Хочу! — выкрикнула Настя и, хлопнув дверью, убежала в свою комнату.
Елена стояла посреди кухни, не зная, что делать. Руки тряслись, в голове гудело. Она медленно опустилась на табуретку и закрыла лицо руками.
В комнату зашел Николай. Увидел её, понял всё без слов. Присел рядом, обнял.
— Слышал? — глухо спросила Елена.
— Слышал, — кивнул он. — Тонкие у нас стены.
— Коль, я не знаю, что делать. Она никогда так... никогда. Что это было?
— Подростковый возраст, — спокойно сказал он. — Двенадцать лет — тяжёлый рубеж. Гормоны играют, характер ломается. Она не со зла, Лена. Она сама не понимает, что говорит.
— А если это не возраст? — Елена подняла на него глаза, полные слёз. — Если в ней кровь заговорила? Та, от Татьяны с Витькой? Если она такой же станет — грубой, злой, неблагодарной?
Николай покачал головой:
— Не станет. Потому что ты её вырастила. Потому что она знает любовь, заботу, тепло. Это сейчас проверка. Она проверяет: а правда ли ты её любишь? Правда ли не бросишь, даже если она гадость скажет? Свои дети тоже так проверяют. Просто по-другому.
— А как — по-другому?
— Свои говорят: "Ты плохая мать, я тебя ненавижу". И это так же больно. Но они знают, что никуда не денутся. А приёмные — они боятся, что их бросят, как уже однажды бросили. И проверяют на прочность.
Елена вытерла слёзы:
— И что мне делать?
— Не сдавайся, — твёрдо сказал он. — Не уходи в обиду, не хлопай дверью. Жди, когда она остынет, и разговаривай. Спокойно, без крика. И главное — не переставай любить. Это самое трудное. Но только это работает.
Он помолчал, потом добавил:
— Я в её возрасте тоже зверствовал. Мать чуть с ума не свёл. Орал, что она меня не понимает, что она старая и ничего не соображает. А она терпела. Ждала. И однажды я пришёл и сказал: "Мам, прости". И мы обнялись. И с того дня пор я её берег. До самой её смерти. Но я до сих пор помню, как она терпела мои выкрутасы. И благодарен ей за это.
Елена вздохнула, вытерла слёзы, встала:
— Ладно. Пойду к ней.
— Иди, — улыбнулся он. — Ты справишься. Вы обе справитесь.
Елена постучала в дверь детской. Тишина. Она открыла — Настя сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. Глаза красные, щёки мокрые.
— Уходи, — буркнула она.
— Не уйду, — Елена присела на край кровати. — Я никуда не уйду, Настя. Сколько бы ты ни кричала, ни хлопала, ни говорила гадостей — я здесь. И никуда не денусь.
Настя молчала, но плечи её вздрагивали.
— Ты думаешь, я твои слова всерьёз приняла? — продолжала Елена. — Нет. Я знаю, что ты не такая. Ты хорошая, добрая, умная. Просто тебе трудно сейчас. Возраст такой. Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь! — выкрикнула Настя, но уже без прежней злости, скорее с отчаянием. — Я сама не знаю, что на меня нашло! Я не хотела так говорить, оно само вырвалось! А ты... ты теперь думаешь, что я такая же, как они?
— Кто — они? — тихо спросила Елена.
— Как те... как родители те. Которые бросили. Я боюсь, что я такая же. Что во мне это есть. Что я вырасту и стану как они.
Елена придвинулась ближе, обняла её за плечи:
— Не станешь. Потому что ты не они. Ты — это ты. И ты выбираешь, какой быть. Каждый день, каждую минуту. Ты уже не такая, как они. Ты учишься, ты помогаешь, ты любишь. Разве они так умели?
Настя покачала головой:
— Нет.
— Вот видишь. А то, что накричала, — это бывает со всеми. Я тоже на маму кричала в твоём возрасте. И на бабушку. И ничего, выросла же.
— Правда? — Настя подняла на неё заплаканные глаза.
— Правда. Иди сюда, глупая.
Они обнялись, и Елена чувствовала, как Настя дрожит в её руках — то ли от холода, то ли от пережитого.
— Прости меня, мам, — шепнула Настя. — Я больше не буду.
— Будешь, — улыбнулась Елена. — Ещё не раз будешь. И я буду. Мы люди. Главное — чтобы потом мириться умели.
Они сидели обнявшись, и Елена думала о том, что прав был Николай. Это не конец, не катастрофа, не возвращение к прошлому. Это просто рост. Болезненный, трудный, но необходимый.
***
Настя заканчивала седьмой класс, и все вокруг замечали в ней перемены.
Не те, бунтарские, а другие — тихие, глубокие. Она всё чаще пропадала в ФАПе. Сначала просто забегала после школы — помочь Николаю разобрать бумаги, протереть пыль, полить цветы. Потом втянулась.
— Пап Коль, а можно я с тобой посижу? — спрашивала она. — Я тихо буду.
— Сиди, — разрешал он. — Только не мешай.
Но она не мешала. Наоборот — помогала. Быстро научилась раскладывать инструменты по стерилизаторам, заполнять простые карточки, записывать температуру и давление под диктовку. Бабушки, приходившие на приём, сначала косились: "Что это девчонка тут делает?" А потом привыкли, даже полюбили.
— Настенька, милая, помоги бабушке разуться, — просила тётя Нюра, которой трудно было нагибаться.
— Дай-ка я посмотрю, что там у тебя с давлением, — серьёзно говорила Настя и накладывала манжету, стараясь делать всё в точности как папа Коля.
Николай наблюдал за ней и улыбался. Девочка схватывала на лету. Спросит: "А почему ты этому бабушке эти таблетки выписал, а не другие?" Он объяснит — она кивает, запоминает.
Однажды привезли мужика с пораненной рукой — халатность на стройке. Кровь, грязь, мужик матерится. Настя не побледнела, не отвернулась. Подала бинты, йод, перекись — всё, что Николай просил, ещё до того, как он успевал сказать.
— Молодец, — сказал он потом. — Хладнокровная. Из тебя хороший врач выйдет.
— Думаешь? — глаза у Насти засветились.
— Уверен. Будешь моей сменой.
***
В ФАПе всегда было людно.
Особенно по утрам, когда бабушки стекались со всего села — кто за давлением, кто за рецептом, кто просто поговорить. И Настя, которая теперь проводила здесь всё свободное время, стала для них родной.
— Настенька, дочка, подай-ка мою карточку, — просила баба Шура.
— Сейчас, бабушка.
Настя легко ориентировалась в стеллажах, знала, у кого какая болячка, кто какие таблетки пьёт. Старухи переглядывались, шептались между собой, но не со зла, а с умилением.
— Гляди-ка, — говорила тётя Нюра Марьяне, дожидаясь очереди. — Дочка-то у Коли приёмная. А похожа — как родная. Те же глаза добрые, те же повадки.
— А что приёмная? — отзывалась Марьяна. — Приёмная не значит чужая. Вон как она за ним ходит, как помогает. Иная родная так не будет.
— Это да, — кивала тётя Нюра. — Душа у неё чистая. Видно, что в любви растёт.
Настя делала вид, что не слышит, но щёки её розовели. Ей было приятно. И ещё приятнее — что её принимают, не делят на своих и чужих.
***
Разговор случился за ужином.
Елена налила суп по тарелкам, села. Настя ковырялась ложкой, смотрела в одну точку, и видно было — что-то мучает.
— Мам, пап, — сказала она наконец. — Я поговорить хочу.
— Давай, — Елена отложила ложку, насторожилась.
— Я решила, кем буду, когда вырасту. Я в медицину пойду. Врачом хочу стать. Как папа Коля.
Елена замерла. Сначала не поверила, потом внутри накатило волной.
— Врачом? — переспросила она. — Настя, ты понимаешь, что это за работа? Это не просто таблетки выписывать. Это ночи без сна, это грязь, это кровь, это люди, которые умирают на руках. Это тяжело. Очень тяжело.
— Я знаю, — спокойно ответила Настя. — Я в ФАПе всё видела. И кровь видела, и грязь, и бабушек, которые умирали. Я не боюсь.
— Не боится она! — Елена всплеснула руками. — Там учиться сколько надо! Шесть лет, потом ординатура, потом ещё... Это не бухгалтером за два года выучиться!
— Я готова, — Настя смотрела на неё твёрдо. — Я не один год об этом думала. Ещё когда к отцу ходила... к тому, первому... я видела, как он угасал. И ничего нельзя было сделать. А если бы я была врачом? Может, и смогла бы. Или другим смогла бы помочь. Чтобы не так страшно было.
Елена хотела возразить, но слова застряли в горле.
— Мам, — продолжала Настя, — ты не думай, что это прихоть. Я правда хочу. Я с папой Колей всё обсудила, он мне рассказывал, как учился, как работал. Я знаю, что трудно. Но я хочу. Очень.
Елена посмотрела на Николая. Тот сидел, опустив глаза, но по лицу было видно — он на стороне дочери.
— Ты знал? — спросила Елена.
— Знал, — признался он. — Она со мной советовалась. Я сказал: подумай, не торопись, посмотри, как оно на самом деле. Она смотрела. Полтора года смотрела. И не передумала.
— Полтора года? — изумилась Елена. — И ты молчал?
— Не молчал. Говорил с ней. А тебе не говорил, потому что боялся, что ты сразу запретишь. И была бы права по-своему. Но, Лена, это её выбор. И выбор хороший. Врачи нужны всегда. А она будет хорошим врачом. Я вижу.
Елена сидела, смотрела на них и чувствовала, как внутри всё переворачивается. С одной стороны — страх. За Настю, за то, как тяжело ей будет, как она будет уставать, как будет видеть смерть. С другой стороны — гордость. Её дочь, её маленькая девочка, которую она когда-то принесла в дом грязным комочком, выросла и знает, чего хочет.
— А может, в финансовый? — спросила она слабо. — Там чисто, спокойно, зарплата хорошая...
— Мам, — Настя улыбнулась, — я в твоих цифрах ничего не понимаю. Я цифры не люблю. А людей люблю. И помочь хочу. Прямо сейчас, руками, делом. А не бумажками.
Елена вздохнула.
— Ты точно решила?
— Точно.
— И никак не переубедить?
— Никак.
Елена посмотрела на неё долгим взглядом. Перед ней сидела не та испуганная девочка, которую она когда-то учила буквам. Перед ней сидела взрослая, уверенная в себе девушка. Почти взрослая.
— Ладно, — сказала она. — Делай, как знаешь. Я переживаю, конечно. Но если ты правда хочешь... кто я такая, чтобы запрещать?
Настя вскочила, обняла её:
— Спасибо, мама! Ты самая лучшая!
— Погоди радоваться, — проворчала Елена, но в голосе уже не было прежней твёрдости. — Учиться надо будет так, чтобы голова дымилась.
— Буду, — пообещала Настя. — Я всё буду.
Вечером, когда Настя ушла делать уроки, Елена сидела с Николаем на кухне и молчала. Потом спросила:
— Коль, а ты правда думаешь, что у неё получится?
— Уверен, — ответил он. — Она упрямая, как ты. И добрая, как ты. И голова светлая. Всё у неё получится. А мы поможем.
— Поможем, — эхом отозвалась Елена. — Куда ж мы денемся.
Она смотрела в окно, на тёмный сад, на звёзды, и думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера Настя учила буквы, а сегодня выбирает профессию. И выбор этот — не спонтанный, не глупый, а выстраданный. Через боль, через потери, через помощь другим.
Это 10 глава романа "Не чужие люди"
Как купить и прочитать все мои книги смотрите здесь