– Леша, ну сколько можно? Опять твои черви в холодильнике рядом с маслом! – голос Вали долетел из кухни.
Я сидел в большой комнате и тупо смотрел в экран телевизора, где шел какой-то бесконечный сериал про медиков. Звук я убавил почти до нуля, но Валю это не спасало. Ей мешало само мерцание экрана.
– Это не черви, Валя. Это опарыш. Он в герметичной банке, – отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри уже начинало закипать то самое чувство, которое я так успешно подавлял последние недели.
– Какая разница! Это личинки! Они живые! Ты понимаешь, что у меня аппетит пропадает, когда я открываю дверцу? Я вчера из-за этого даже творог есть не стала, побрезговала.
Я промолчал. Пять лет я жил один после того, как не стало моей Люси. Пять лет тишины, пыльных полок, на которых лежало только то, что я сам туда положил, и тихие предсказуемых вечеров. Сначала это было невыносимо. Я ходил по квартире как неприкаянный. А потом привык.
Я понял, что одиночество – не только тоска, но и абсолютная свобода. Это когда ты сам хозяин своего времени. Хочешь – ешь пельмени прямо из кастрюли в два часа ночи, читая газету. Хочешь – стираешь пыль раз в месяц, когда уже можно писать письма на мебели. Хочешь – уезжай на рыбалку с мужиками в пятницу вечером, и никто не спросит, когда ты вернешься и почему от тебя пахнет тиной и дешевым табаком.
С Валей мы познакомились в совете ветеранов нашего района. Она была аккуратная, подтянутая, с короткой стрижкой и симпатичная. Сначала гуляли в парке, обсуждая цены на лекарства и погоду. Потом сходили в кино на какой-то старый фильм. Пару раз я пригласил ее в кафе. Было хорошо. Знаете, в нашем возрасте – а мне уже шестьдесят пять – хочется тепла. Хочется, чтобы кто-то спросил: «Ты обедал?» или «Как твое давление?».
Через три месяца таких встреч я предложил ей переехать ко мне. У нее квартира была поменьше, да и жили они там с дочерью и внуком в трех комнатах, теснота, вечный шум, детские игрушки под ногами. Она согласилась.
Первую неделю я был на седьмом небе. В доме запахло пирогами с капустой, шторы стали чистыми и постель всегда была заправлена. Я даже начал думать: «Какой же я был дурак, что столько времени потерял в своей холостяцкой берлоге». Но эйфория прошла быстрее. Уюта в понимании Валентины не хватало в квартире Алексея Ивановича.
– Леш, я купила новые занавески в спальню, – заявила она на второй неделе, когда я вернулся из гаража. – Те, что висели, совсем серые стали, не отстирываются.
– Зачем? Те еще хорошие были, добротные. Люся их специально в Минске заказывала, лен настоящий...
– Вот именно, что Люся. Ее нет пять лет, Леша. Нужно обновлять интерьер. Старое не комфортное уже, понимаешь?
Я проглотил это. Ладно, занавески – дело наживное. Но потом началось планомерное наступление по всем фронтам. Моя любимая кружка со сколом на ручке, которую я хранил как зеницу ока, вдруг исчезла. Она была мне дорога: сын подарил, когда учился в школе, деньги от завтраков экономил.
– А где моя кружка? – спросил я, обыскивая шкаф.
– Она же колотая, Леша. Это к несчастью в доме. И вид у нее был неопрятный. Я купила нам отличный набор из фаянса, смотри, какие красивые цветы.
Я посмотрел на эти цветы – розовые, приторные, как с открытки к 8 Марта. Пить из такой чашки мне казалось унизительным, но я промолчал.
Мой старый свитер, в котором я ездил на рыбалку и который пах костром, был объявлен «ветошью» и заменен на колючий джемпер «благородного серого цвета». В нем я чувствовал себя как манекен в витрине сельпо – скованно и глупо. Валя считала, что мужчина в моем возрасте должен выглядеть «респектабельно», даже если он идет в гараж крутить гайки на старой «Ниве».
Но самым изматывающим фактором оказался телевизор. Валя обожала сериалы. Она включала их сразу, как только открывала глаза. Фоном шел бесконечный шум: кто-то кого-то бросал, кто-то оказывался чьим-то внебрачным сыном, кто-то рыдал над результатами теста ДНК, а кто-то требовал вернуть долги. Эти голоса заполняли каждый уголок моей квартиры. Они лезли в уши, мешали думать, мешали просто быть.
– Валь, может, выключим? – просил я, когда голова начинала гудеть. – Давай просто в тишине посидим. Хочешь, я тебе расскажу, как мы сегодня с мужиками в гаражах карбюратор перебирали?
– Ой, Леша, ну что интересного в твоем карбюраторе? – отвечала она, не отрываясь от экрана. – Мне скучно в тишине. А тут жизнь! Ты смотри, смотри, сейчас он узнает, что она ему изменила с его же братом!
Я уходил на кухню. Но и там не было покоя. Валя была великим реформатором быта. В прихожей появилась какая-то странная угловая полка, об которую я все время бился плечом. На кухне поселились три вида терок для овощей, которыми она никогда не пользовалась, и куча баночек со специями, названий которых я даже не знал.
– Зачем нам столько барахла, Валя? – спрашивал я, глядя на очередную пластиковую штуковину для резки яиц. – Я сорок лет яйцо ножом резал, и ничего, получалось.
– Это удобно! Это современно! Ты просто застрял в своем прошлом веке со своими дедовскими привычками.
Мои собственные траты подвергались суровой критики. Когда я принес домой новый спиннинг – легкий, углепластиковый, о котором мечтал два года, Валя устроила мне допрос с пристрастием.
– И сколько это стоит?
Я назвал сумму, уменьшив ее , но она все равно всплеснула руками.
– Леша, ты с ума сошел! На эти деньги мы могли бы купить новый ковер в коридор, старый уже совсем протерся. А ты купил палку для рыбы! Ты же понимаешь, что мы теперь семья? Бюджет должен быть общим.
– Спиннинг – это для души, Валя.
– Душа должна радоваться порядку в доме, а не палке с леской. Рыбалка – это твое эгоистичное хобби. Ты уезжаешь, бросаешь меня здесь одну на целый день...
– Так поехали со мной! – предлагал я в сотый раз. – Сварим уху, посидим у воды. Там сейчас тишина, птицы поют.
– Ага, кормить комаров? Еще чего не хватало. Мои ноги этого не выдержат.
Я начал ловить себя на мысли, что иду домой с неохотой. Раньше я бежал в свою квартиру, а теперь слонялся по улице, заходил в магазин, долго выбирал какую-нибудь мелочь, лишь бы подольше не слышать криков из очередного телешоу.
В тот вечер, когда начался скандал из-за опарышей, я окончательно понял: так больше нельзя. Я вышел на балкон, закурил, хотя Валя гоняла меня за курение. На улице было серо, сыро, обычный ноябрьский вечер. В окнах дома против нашего горел свет. Я смотрел в чужие окна и гадал: а там люди тоже воюют из-за кружек и ковров? Или им удается как-то сосуществовать, не стирая друг друга в порошок?
Ночью я проснулся от того, что Валя толкнула меня локтем в бок. Причем так чувствительно.
– Леша! Ты опять захрапел! Спать невозможно, у меня завтра давление поднимется из-за недосыпа. Повернись на бок!
Я послушно перевернулся. Но сон улетел безвозвратно. Я лежал, уставившись в темноту, и слушал ее ровное, спокойное дыхание. Валя была хорошим человеком. По-своему заботливым. Она искренне хотела сделать мой дом «лучше». Она не была злой или корыстной. Она просто не понимала, что мой дом – это не просто стены, это мой мир. И когда она выбрасывала мою сколотую кружку, она выбрасывала часть моей жизни.
Мы как два механизма от разных станков. Один – для точной резьбы, другой – для грубой ковки. По отдельности оба полезны, а вместе – только скрежет и летящая стружка.
Утро началось с привычного ритуала. Валя включила телевизор, еще даже не поставив чайник. Ведущий громким голосом обсуждал чью-то личную жизнь. На кухне Валя гремела тарелками.
– Леш, я тут подумала, надо бы на выходных съездить в мебельный. Твое кресло в углу совсем облезло, оно портит весь вид комнаты. Купим что-то современное, кресло-мешок, можно.
– Не трогай кресло, Валя, – сказал я, входя на кухню. Мой голос звучал глухо. – Это кресло моего отца. Я в нем книги читаю.
– Да оно же пыль собирает! И поролон там давно просел...
Я сел за стол и посмотрел ей в глаза. Она замерла с полотенцем в руках. В этот момент я увидел в ее взгляде не властность, а какую-то затаенную тревогу. Она ведь тоже чувствовала, что земля под ногами качается. Что уют, который она так яростно создавала, не приносит нам обоим радости.
– Нам нужно разойтись, Валь, – сказал я как можно спокойно.
Повисла такая тяжелая тишина, что даже телевизор в комнате, казалось, стал звучать тише. Валя медленно опустила полотенце на стол.
– Что ты сказал? Из-за кресла? Из-за червей твоих?
– Нет. Не из-за кресла. И не из-за червей. Просто мы с тобой не совпадаем. Тебе шестьдесят, мне шестьдесят пять. У нас уже привычки сформированные определенным образом. Нас нельзя изменить. Тебе мешает мой храп, мои привычки, мой гараж. А мне мешает то, как ты пытаешься меня переделать. Мы за три месяца превратились в двух ворчливых врагов. Зачем нам это на старости лет?
Валя присела на край стула.
– А я ведь как лучше хотела, Леша... Чтоб ты не один был. Чтоб суп горячий, чтоб чисто. Ты же как бирюк жил.
– Я знаю, Валь. И спасибо тебе за суп. Но понимаешь... мне комфортнее быть бирюком, чем человеком, который боится поставить чашку не на ту полку. Ты женщина деятельная, тебе нужен кто-то, кто будет ценить твою заботу, кто захочет обновлять пространство вместе с тобой. А я – старый пень. Я хочу сидеть в своем облезлом кресле и смотреть на старые занавески.
Она молчала. В комнате телевизор начал вещать о пользе каких-то добавок.
– Ты уверен? – спросила она.
– Уверен. Давай не будем ждать, пока мы окончательно возненавидим друг друга. Пока еще можно расстаться по-человечески.
Валя ушла в комнату. Я слышал, как она открывает шкаф, как шуршит одежда. Мне было горько. В горле стоял какой-то противный комок. Казалось бы, я получаю то, чего хотел – свободу. Но почему-то в этот момент свобода казалась очень холодной.
Я помог ей собрать вещи. Чемодан, две большие сумки, коробка с ее кухонными гаджетами. Мы спустились вниз. Такси уже ждало у подъезда. Был обычный будний день, соседка Клавдия Петровна с любопытством выглядывала из окна первого этажа.
– Ну, прощай, Алексей, – сказала Валя, стоя у открытой дверцы машины. – Ты, если что... ну, звони. Мало ли, помощь нужна или давление подскочит.
– Хорошо, Валь. Ты тоже береги себя. Не сердись на меня.
Она махнула рукой, села в машину и уехала.
Я поднялся в квартиру. Открыл дверь и сразу выключил этот проклятый телевизор. Тишина. Я прошел на кухню, заглянул в холодильник. Там, на привычном месте, стояла моя банка с опарышем. Рядом лежала палка копченой колбасы. Валя называла ее «вред для печени», но сегодня мне было все равно.
Я отрезал огромный кусок колбасы, без хлеба, просто так. Жевал и смотрел на пустую стену, где еще вчера висел Валин календарь с какими-то мотивирующими цитатами.
Вечером я занялся самым важным делом. Я полез на антресоли и достал старые Люсины занавески. Они были пыльные, с запахом нафталина и старого дома. Я повесил их обратно. Они были чуть короче, чем нужно, и лен немного пожелтел, но когда я включил торшер, комната вдруг снова стала моей.
Я сел в свое старое облезлое кресло. Поролон действительно просел, но в которой я чувствовало себя комфортно. Достал книгу – старый детектив, который я читал уже раза три.
Спустя пару недель я встретил Валентину на рынке. Она стояла в очереди за фермерским маслом. Выглядела она хорошо – в новом пальто, с ярким шарфом.
– Привет, Алексей! – окликнула она меня первой.
– Привет, Валя. Как ты? Как внук?
– Ой, внук в школу пошел, забот полон рот. Дочь на работу вышла, так что я теперь за главную по хозяйству. Скучать некогда. А ты как? На рыбалку ездил?
– Ездил. Позавчера окуней натаскал, знатные такие, грамм по триста.
– Ну и молодец. Тебе это полезно, на свежем воздухе-то.
Мы поговорили еще пару минут – легко, без всякой задней мысли. Без тех упреков, которые копились в нас, когда мы пытались делить один быт на двоих. Мы разошлись, и я поймал себя на мысли, что сейчас она мне нравится гораздо больше, чем в тот день, когда она переехала ко мне с чемоданами.
Я шел домой по хрустящему первому снежку и думал: а ведь это и есть жизнь. Пробовать, ошибаться, признавать ошибки и возвращаться к себе. Жизнь – это не всегда «жили долго и счастливо». Иногда это – вовремя разойтись, чтобы остаться людьми.
Я зашел в квартиру. Сбросил сапоги прямо в коридоре – там, где мне было удобно. Прошел на кухню, поставил чайник. Моя старая кружка со сколом, которую я, к счастью, не успела попасть на помойку, теперь снова стояла на полке. Я налил в нее крепкий чай, добавил три ложки сахара – как я люблю, а не как «надо для здоровья».
В доме было тихо. На улице темнело. Впереди была долгая зима, короткие дни и длинные вечера. Но мне не было страшно. У меня были мои черви в холодильнике, мой старый спиннинг в углу и полная свобода храпеть на всю квартиру.
Наверное, кто-то скажет: «Старый дурак,находил бы компромиссы, ведь вдвоем легче». А я отвечу: легче не там, где вдвоем, а там, где вместе обсуждают и решают, что и как делать.
А как вы думаете, стоит ли после шестидесяти ломать свои привычки ради того, чтобы не доживать век в одиночестве? Или в этом возрасте личный покой уже дороже любых отношений?