Глеб Станиславович Ветров родился в 1949 году в Ленинграде. Отец – военный инженер, мать – врач. Обычная советская семья. В 1954-м переехали в Москву, когда отца перевели в министерство.
Глеб окончил школу с золотой медалью, поступил в Бауманку, отучился 5 лет, получил диплом инженера-конструктора. Распределение в КБ, работающее на оборонку. Секретное производство, пропуска, подписка о неразглашении.
К 29 годам Глеб был тем, кого называют успешным советским человеком. Квартира в новостройке на Профсоюзной, жена Людмила, экономист, сын Артем, 5 лет. Машина «Жигули» 6-й модели, купленная через знакомых без очереди.
Зарплата 280 рублей, что по тем временам считалось очень хорошо. Путевки в Крым каждое лето. Жизнь шла своим чередом, спокойно и предсказуемо.
23 октября 1978 года Глеб должен был лететь в командировку в Минск. Встреча с заказчиками, согласование технической документации, три дня работы. Обычная рабочая поездка, каких было уже десятки.
Билет на рейс 2341. Вылет в 14.30 из Внуково. Утром он собрал чемодан, позавтракал с семьей, поцеловал жену и сына. Людмила проводила его до двери.
— Будь осторожен, — сказала она, как всегда говорила перед каждым его отъездом.
Глеб улыбнулся, обнял ее.
— Я через три дня вернусь. Все будет хорошо.
Он не знал, что следующие три дня превратят его жизнь в кошмар. Такси доставило его до Внукова к часу дня. Аэропорт был заполнен обычной толкотней 70-х.
Люди с чемоданами, узлами, сумками, дети бегают между ног, объявления по громкой связи, запах авиационного керосина смешивается с запахом дешевого одеколона и махорки. Глеб прошел регистрацию, сдал чемодан, получил посадочный талон.
Место 23А. У окна. В зале ожидания было душно и тесно. Пассажиры рейса на Минск заполняли половину зала. Глеб нашел свое кресло у окна, сел, достал книгу. Фантастика. Стругацкие. Пикник на обочине.
Читал, отвлекался на окружающих. Напротив сидела пожилая женщина в платке, перебирала четки. Рядом молодая пара с младенцем на руках. Ребенок плакал, мать качала его, пела тихую песенку.
Чуть поодаль, парень лет 25 в джинсовой куртке, редкость по тем временам, слушал музыку в наушниках от кассетного плеера. 14.25.
За пять минут до объявления посадки Глеба накрыло. Сначала это была просто головная боль, резкая, пульсирующая, как будто кто-то вогнал гвоздь в левый висок. Он зажмурился, потер переносицу.
Боль не прошла, наоборот, усилилась. Затем пришло головокружение. Зал поплыл перед глазами. Потолок стал подниматься и опускаться, как палуба корабля в шторм. Глеб схватился за подлокотники кресла, попытался выровнять дыхание.
И тогда он увидел это. Видение накрыло его, как волна. Он больше не сидел в зале ожидания, он был в салоне самолета. Сидел на своем месте 23А у окна. Вокруг пассажиры, те же лица, что он только что видел в зале.
Пожилая женщина с четками через проход, молодая пара с ребенком на несколько рядов вперед, парень в джинсовке в хвосте салона. Двигатели работают ровно. Самолет набирает высоту. За окном облака.
Затем звук. Глухой хлопок слева. Двигатель. Левый двигатель. Пламя вырывается из обшивки. Самолет резко кренится влево. Кто-то кричит. Стюардесса хватается за спинки кресел. Ее швыряет в проход.
Кислородные маски падают сверху. Звук сирены. Красный свет тревоги. Капитан по громкой связи пытается что-то сказать, но его голос прерывается. Самолет падает. Глеб видит это все.
Чувствует падение в животе, слышит крики пассажиров, видит, как пожилая женщина молится, сжимая четки, как мать прикрывает младенца собой, как парень в джинсовке смотрит в окно на приближающуюся землю с каким-то отрешенным спокойствием.
Видит землю все ближе, ближе. Болото, деревья, воду. Удар.
Глеб очнулся на полу зала ожидания. Его рвало. Рядом собралась толпа, кто-то кричит:
— Вызовите врача!
Кто-то пытается поднять его. Руки трясутся, по лицу катится пот, сердце колотится так, что кажется вырвется из груди. Он не может встать, не может говорить, только задыхается, хватает ртом воздух.
Прибежала медсестра из аэропортового медпункта, пожилая, строгая, в белом халате.
— Что с вами? Сердце? Давление?
Глеб мотает головой, пытается объяснить.
— Самолет, — шепчет он. — Самолет упадет. Не садитесь в самолет.
Медсестра переглянулась с кем-то из толпы.
— Давление меряем. Тонометр, манжета на руку, накачивание. Давление высокое. 180 на 120. У вас гипертонический криз, гражданин. Нужно в медпункт.
Глеб пытается возразить, но его уже подхватывают под руки двое мужчин из персонала аэропорта. Ведут к выходу. В коридоре он слышит объявление по громкой связи.
— Пассажиров рейса 2341 Москва-Минск просим пройти на посадку к выходу номер 7. Посадка объявлена.
Глеб пытается вырваться, кричит:
— Подождите, не пускайте их, самолет упадет, я видел!
Но его держат крепко, тащат дальше. Медсестра идет рядом, говорит:
— Успокойтесь, гражданин, это нервное, вам нужен покой.
Его приводят в медпункт. Маленькая комната, кушетка, шкаф с медикаментами, плакат на стене о правилах оказания первой помощи. Кладут на кушетку. Медсестра дает таблетку.
— Что это? – спрашивает Глеб.
— Успокоительное.
Он проглатывает, запивает водой из граненого стакана. 15 минут. 20. 30. Глеб лежит на кушетке, смотрит в потолок. Давление постепенно снижается. Дрожь в руках проходит. Сердце бьется ровнее.
Медсестра сидит рядом, заполняет какие-то бумаги.
— Как вы себя чувствуете?
— Лучше, — отвечает Глеб.
В 14.48 в медпункт вбегает мужчина в форме аэропортового служащего. Бледный, растерянный.
— У нас связь пропала с рейсом 2341.
Медсестра поднимает голову.
— Что значит, пропала?
— Они вышли на связь после взлета, сообщили набор высоты, а потом тишина. Не отвечают.
Глеб медленно садится на кушетке. Кровь отливает от лица. 14.52. Еще один служащий врывается в медпункт.
— Самолет упал. Рейс 2341. Болото под Борисовым. Диспетчеры Минска зафиксировали падение на радарах.
Тишина. Медсестра роняет ручку. Служащий в дверях стоит как вкопан. Все они. Все кроме него.
***
Два дня. 48 часов Глеб Ветров не мог прийти в себя. Он сидел дома, в своей квартире на Профсоюзной, и смотрел в телевизор. Новости показывали общие фразы.
«Авиакатастрофа в Белоруссии. 187 погибших. Комиссия начала расследование. Причины выясняются. Родственникам выражены соболезнования».
Людмила пыталась его кормить, но он не мог есть. Пыталась говорить, но Глеб отвечал односложно.
— Что случилось?
— Ничего.
— Почему ты не полетел?
— Стало плохо в аэропорту.
— Ты хочешь к врачу?
— Нет.
Ночами он не спал. Закрывал глаза и видел падение снова и снова. Огонь из двигателя, крики, лица пассажиров последние секунды. Открывал глаза и сидел в темноте весь в поту с бешено колотящимся сердцем.
Третий день. Утро 26 октября. Глеб сидел на кухне, пил остывший чай, смотрел в окно. По телевизору шли утренние новости. Диктор суровым голосом сообщал об итогах партийного съезда, о перевыполнении плана на заводе в Свердловске, о международной обстановке.
Затем короткая заметка. В связи с катастрофой рейса Москва-Минск объявлен траур. Похороны погибших состоятся в воскресенье. Список жертв публикуется в сегодняшнем номере газеты «Правда». Список.
Глеб встал так резко, что опрокинул стул. Людмила обернулась от плиты испуганно.
— Что такое?
— Мне нужна газета, — сказал Глеб. — Срочно!
— Она внизу, в почтовом ящике. Я еще не успела забрать.
Глеб уже выбежал из квартиры. Вниз по лестнице, девять этажей пешком, он не стал ждать лифта. Почтовый ящик в подъезде. Ключ дрожит в руках, не попадает в замочную скважину. Наконец открыл.
Газета, свернутая трубкой. Развернул прямо там, у ящиков. Третья страница. Список погибших в авиакатастрофе. 187 фамилий, имен, отчеств. Мелкий шрифт, колонками. Глеб пробежал глазами.
Находил знакомые лица, которые запомнил из зала ожидания. Вот она. Зарубина Евдокия Тимофеевна, 61 год. Пожилая женщина с четками. Погибла.
Вот они. Рябинин Всеволод Игоревич, 32 года. Рябинина Таисия Олеговна, 28 лет. Рябинина Ульяна Всеволодовна. Три месяца. Молодая семья. Все погибли.
Но... Глеб поднял глаза от газеты, прислонился спиной к стене. Но их не было в самолете. Он помнил. Пожилая женщина вскочила посреди зала ожидания, заохала, схватилась за сумку.
«Документы! Я забыла документы в такси!» Она выбежала, он видел это краем глаза, пока читал книгу.
Молодая пара, ребенок плакал все сильнее, мать прижимала его к груди, щупала лобик. «У нее температура», — говорила она мужу. «Нужен врач». Муж пошел искать медпункт. Они не сели в самолет, как и он.
Глеб вернулся в квартиру, прошел мимо удивленной Людмилы, заперся в комнате. Достал блокнот, ручку, начал записывать. Кого он запомнил из зала ожидания, кто точно был, кто сел в самолет, кто нет.
Пожилая женщина, Зарубина Евдокия Тимофеевна, забыла документы, вернулась, не села. Молодая семья, Рябинины, ребенок заболел, вызвали врача, не сели.
Парень в джинсовой куртке. Он опоздал, Глеб помнил. Объявили посадку, парень вскочил, схватил сумку, побежал к выходу, но его остановил служащий:
— Посадка закончена, опоздали.
Парень ругался, доказывал, но не пустили. Не сел.
И он, Глеб Ветров. Видение, приступ, не сел. Шесть пассажиров, которые должны были погибнуть вместе со 187, но не погибли.
Глеб сидел и смотрел на записи в блокноте. Зачем он это пишет? Что он собирается делать? Зачем ему это нужно знать? Но он уже знал ответ, потому что он чувствовал.
Чувствовал всем нутром, всеми фибрами души, что это не закончилось. Что видение было не просто галлюцинацией от давления. Что он увидел то, что должно было произойти. И произошло.
Но он избежал этого. Они все избежали. Пятеро. А что, если смерть не прощает таких ошибок? Глеб встряхнул головой.
«Бред. Это бред. Советский инженер, материалист, атеист, член КПСС с 25 лет. Какая смерть? Какие мистические глупости? Это совпадение. Несчастный случай. Техническая неисправность. Расследование найдет причину, накажет виновных. Вот и все».
Но рука сама собой потянулась к телефону. Ему нужно было их найти. Пожилую женщину, молодую семью, парня. Нужно было убедиться, что с ними все в порядке. Просто убедиться. Для собственного успокоения. Не более того.
Глеб снял трубку, набрал номер справочной службы. Девушка на том конце ответила скучающим голосом.
— Справочная, слушаю.
— Мне нужен адрес и телефон. Фамилия Зарубина, имя Евдокия, отчество Тимофеевна, район Кунцево.
— Минуту.
Шелест бумаги, щелчки.
— Зарубина Евдокия Тимофеевна, улица Ярцевская, дом 12, квартира 41, телефон 2350-978.
Глеб записал, затем попросил еще.
— Рябинин Всеволод Игоревич, Медведково.
— Нашли. Проспект Шокальского, дом 36, квартира 123. Телефон не указан.
Парня в джинсовке Глеб не знал по имени, но он запомнил лицо. Молодой, с длинными волосами, небритый. На куртке значок группы «Битлз». Редкость. Таких в Москве 78-го было немного.
Глеб посмотрел на записи. Два адреса. Завтра он поедет, найдет их, поговорит, убедится, что все в порядке. Но завтра было поздно.
29 октября, воскресенье. Глеб проснулся рано, в 6 утра. Людмила и Артем еще спали. Он оделся тихо, вышел из квартиры. На улице было холодно, мокро, моросил дождь. Серое московское утро конца октября.
Метро до станции «Молодежная», потом на автобусе до Кунцева. Ярцевская улица оказалась тихой, спальный район, старые пятиэтажки времен Хрущева. Дом 12, подъезд 2.
Глеб поднялся на 4 этаж, нашел квартиру 41. Позвонил. Долго никто не открывал. Он уже хотел уйти, но дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо пожилого мужчины, небритого в мятой рубашке.
— Вам кого?
— Евдокию Тимофеевну Зарубину. Я по поводу...
— Ее нет, — перебил мужчина. — Она умерла позавчера. Похороны сегодня.
Глеб почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Что? Как?
— Упала на улице. На льду поскользнулась. Головой ударилась. Мгновенно.
Мужчина смотрел на Глеба подозрительно.
— Вы кто? Родственник?
— Нет, я... — Глеб не знал, что сказать. — Знакомый. Соболезную.
Он развернулся и пошел к лестнице. Сзади слышал, как мужчина еще что-то говорил, но уже не разбирал слов. На улице Глеб прислонился к стене подъезда, пытаясь отдышаться.
Умерла. Позавчера. 27 октября. Через 4 дня после катастрофы. Совпадение. Это совпадение. Она пожилая, могла поскользнуться. Мог быть инсульт, инфаркт, все что угодно.
Но Глеб не верил собственным словам. Он достал блокнот, посмотрел на записи. Парень в джинсовке. Нужно найти его. Срочно. Глеб вернулся домой только к вечеру.
Весь день он провел в поисках. Ездил по центру Москвы, по местам, где обычно собирались неформалы, хиппи, любители западной музыки. Спрашивал у прохожих, не видели ли парня в джинсовой куртке с длинными волосами со значком «Битлз».
Кто-то пожимал плечами, кто-то смотрел с подозрением, кто-то посылал подальше. Наконец на Арбате его увидела девушка в яркой юбке.
— Родион? Дроздов Родион? Да, я его знаю. Он на автобазе работает слесарем, живет в общаге на Варшавке. Но я его дней пять не видела.
Глеб записал адрес общежития, поблагодарил, поехал. Общежитие автобазы номер 17. Серое здание в промзоне, вокруг гаражи, ремонтные мастерские. Глеб зашел внутрь, спросил у вахтерши.
— Дроздов Родион Ефимович?
— Пятый этаж, комната 506. Но его нет. Родион погиб позавчера. Пожар в комнате. Сгорел. Хоронят сегодня на Ваганьковском.
Глеб стоял и не мог вымолвить ни слова. Вахтерша продолжала.
— Страшное дело. Паяльник, говорят, уронил на тряпку. Вспыхнуло. Дверь заклинила, не смог выбежать. С пятого этажа прыгнул. Насмерть разбился. Парень хороший был, тихий.
Позавчера. 27 октября. В тот же день, что и Евдокия Зарубина.
Глеб вышел из общежития, сел на лавочку у входа. Руки тряслись. Он достал блокнот, открыл на странице со списком. «Зарубина Евдокия Тимофеевна». Умерла 27 октября. Падение. «Дроздов Родион Ефимович». Умер 27 октября. Пожар.
Рябинины. Что с ними? Глеб вскочил, побежал к остановке автобуса. Ему нужно было добраться до Медведково. Сейчас же. Автобус полз через весь город мучительно долго. Пробки, остановки, медленное движение в вечерних сумерках.
Глеб сидел у окна, сжимал кулаки, смотрел на часы. 18.30. 19.00. 19.20. Метро на ВДНХ, потом еще автобус до Медведково. Проспект Шокальского он нашел по карте, которую купил в газетном киоске.
Дом 36, новостройка, девятиэтажка, подъезд 3. Лифт не работал. Табличка на двери. Ремонт. Глеб побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Девятый этаж. Квартира 123. Дверь с глазком.
Глеб позвонил. Тишина. Позвонил еще раз. Долго, настойчиво. Никто не открыл. Глеб прислонился лбом к двери, пытался отдышаться. Может, они просто вышли. В магазин, на прогулку. С ребенком. Нормальная семья, вечер воскресенье, вышли подышать воздухом.
Он спустился на восьмой этаж, постучал в квартиру под ними. Открыла женщина средних лет в фартуке, из-за спины пахло жареным.
— Да?
— Простите, вы не знаете соседей сверху? Семья Рябининых?
Женщина нахмурилась.
— А вы кто?
— Знакомый. Мне нужно с ними поговорить.
— Они дома. Я слышала их шаги утром. Но дверь не открывают. Уже два дня как. Муж говорит, может, в больницу увезли с ребенком. Болел же.
Глеб поблагодарил, поднялся обратно на девятый. Стоял у двери квартиры 123, не зная, что делать. Вызвать милицию? Сказать что? Что он подозревает что? Что смерть идет за теми, кто не сел в тот самолет? Его засмеют. Отправят к психиатру.
Глеб спустился вниз, вышел из подъезда. На улице стемнело, включились фонари, моросил дождь. Он сел на скамейку под голым деревом, достал сигареты, хотя бросил курить три года назад. Закурил. Дым обжег горло.
Двое мертвы, двое, может быть, живы. И он. Пятеро стали тремя. Или двумя. Может, завтра. Завтра он придет снова. Днем. Постучит громче. Дождется. Убедится, что с ними все в порядке. Глеб не знал, что завтра будет поздно.
30 октября. Понедельник. Глеб не пошел на работу. Позвонил начальнику, сказал, что заболел. Температура. Лежит. Начальник буркнул что-то недовольное, но отпустил. Людмила собирала Артема в детский сад, бросала на мужа озабоченные взгляды.
— Ты правда болен?
— Просто устал, — ответил Глеб. — Отлежусь день-два, все пройдет.
Когда жена и сын ушли, Глеб оделся и снова поехал в Медведково. Приехал к 10 утра. Проспект Шокальского, дом 36, подъезд 3. Поднялся на 9 этаж, квартира 123. Позвонил. Никто не ответил. Постучал. Тишина.
Позвонил еще раз, долго держал палец на кнопке. За дверью ни звука. Глеб спустился на восьмой этаж, постучал к той женщине, что открывала вчера. Открыл мужчина,лет пятидесяти, в домашних штанах и майке.
— Вам чего?
— Я вчера приходил, про соседей спрашивал, Рябининых.
— Они так и не открывают?
Мужчина почесал затылок.
— Не открывают. Жена говорит, тишина полная, даже ребенок не плачет, а он у них постоянно орал. Может, правда, в больницу легли? А может вызвать милицию на всякий случай.
Мужчина хмыкнул.
— Милицию? Из-за чего? Что, люди дверь не открывают? Может, не хотят с вами разговаривать? Может, вы им должны или наоборот? Милиция придет, составит протокол, нас же потом допрашивать будут, зачем беспокоили? Не надо милицию.
Глеб понял, что не убедит его, поднялся обратно на девятый этаж. Стоял у двери Рябининых, прислушивался. Ни звука, ни шагов, ни голосов, ни плача ребенка. Что-то не так. Очень не так.
Он провел остаток дня, собирая информацию. Поехал обратно в центр, в библиотеку имени Ленина. Там хранились архивы газет. Он поднял все номера за последние пять дней. Искал сообщения о несчастных случаях, смертях, происшествиях.
Нашел два. 28 октября газета «Вечерняя Москва». Короткая заметка на последней странице. При пожаре в общежитии на улице Варшавское шоссе погиб Дроздов Родион Ефимович, 24 года. Причина пожара устанавливается. Возбуждено уголовное дело по статье «Нарушение правил пожарной безопасности».
Там же чуть ниже. В районе Кунцево от несчастного случая скончалась Зарубина Евдокия Тимофеевна, 61 год. Поскользнулась на обледенелом тротуаре, получила травму головы, несовместимую с жизнью. Милиция квалифицирует произошедшее как несчастный случай.
Две смерти, два несчастных случая. В разных районах Москвы. Никакой связи. Никто не заметит, что оба они были пассажирами рейса 2341, который разбился 23 октября. Никто не заметит, что оба не сели в самолет. Кроме Глеба.
Он вернулся домой поздно вечером. Людмила встретила его с недовольным лицом.
— Где ты был? Ты же болен. Должен лежать. На работу звонили, спрашивали документы для больничного. Что я им сказала? Что ты у врача?
— Прости, — сказал Глеб. — Завтра скажу к врачу. Все улажу.
Но он знал, что к врачу не пойдет. Завтра он снова поедет в Медведково и будет стоять у двери Рябининых, пока они не откроют или пока не вызовут милицию. Пусть вызывают, пусть вскрывают дверь, лишь бы убедиться, что с ними все в порядке.
Ночью ему снился самолет, падающий самолет, огонь, крики и лица. Евдокия Зарубина с четками в руках, молящаяся в последние секунды. Родион Дроздов, смотрящий в окно на приближающуюся землю. И Рябинины. Всеволод обнимает Таисию и маленькую Ульяну, прикрывает их собой.
Глеб проснулся в три часа ночи в холодном поту, сел на кровати, обхватил голову руками. Людмила спала рядом, тихо посапывая. За окном темнота и дождь. Что он делает? Зачем это все? Может, действительно сойти с ума от всего этого?
Два человека погибли, это трагедия, но это несчастные случаи, совпадения, ничего более. Но внутри, в глубине души Глеб знал, это не совпадение, это что-то другое. Что-то, что он не может объяснить, не может понять, но чувствует каждой клеткой.
Смерть пришла за двумя. Придет за остальными, придет за ним.
1 ноября, вторник. Глеб проснулся с тяжелым предчувствием. Что-то должно произойти сегодня. Он чувствовал это с утра, как чувствовал видение в аэропорту. Позвонил на работу, сказал, что все еще болен. Начальник уже не скрывал раздражения.
— Ветров, вам нужен больничный лист. Без документов я не могу держать вас на оплачиваемом.
— Понимаю, — ответил Глеб. — Сегодня схожу к врачу.
Он не пошел к врачу. Поехал в Медведково. Проспект Шакальского, дом 36. Уже привычный путь. Лифт по-прежнему не работал. Девять этажей пешком, квартира 123.
Глеб позвонил. Никто. Постучал. Тишина. Он сел на ступеньке лестницы напротив двери и решил ждать. Сколько нужно? Час? Два? Весь день? Они же должны выйти. За продуктами, выбросить мусор, с ребенком к врачу. Должны.
Прошел час. Никого. Два часа. Лестница пустая, только иногда кто-то проходит мимо, бросает на Глеба недоуменные взгляды. В 11.30 на девятый этаж поднялась пожилая женщина соседкой. Остановилась, посмотрела на Глеба.
— Молодой человек, вы кого ждете?
— Соседи, Рябининых в 123-й.
Женщина покачала головой.
— Не открывают они. Уже три дня. Я тоже волнуюсь. Вчера консьержка говорила, может, милицию вызвать, проверить.
— Давайте вызовем, сейчас.
Женщина замялась.
— Ну, не знаю. Это же серьезно. Вдруг они просто уехали, а мы тут переполох устроим.
Глеб встал, подошел к ней.
— Послушайте, у них маленький ребенок, три месяца. Если с ними что-то случилось, каждая минута на счету. Давайте позвоним.
Женщина подумала, кивнула.
— Ладно.
Пошли к консьержке, спустились на первый этаж. Консьержка, та же, что видела Глеба вчера, услышав про милицию, нахмурилась.
— Вы понимаете, что будет разбирательство? Участковый придет, вопросы задавать будет, протоколы писать.
— Пусть, — сказал Глеб. — Главное, проверить, живы ли люди.
Консьержка вздохнула, сняла трубку телефона. Набрала номер отделения милиции. Говорила долго, объясняла ситуацию. Наконец положила трубку.
— Сказали, выезжает. Минут через сорок будут.
Глеб, пожилая женщина и консьержка поднялись обратно на девятый этаж. Ждали. Сорок минут тянулись бесконечно. Глеб ходил по площадке, курил, консьержка цокала языком недовольна, не надо тут курить, но он не обращал внимания.
Наконец, шаги на лестнице. Поднялись двое. Участковый лет сорока, в форме, с усами. И слесарь из ЖЭКа с набором инструментов. Участковый посмотрел на собравшихся.
— Кто вызывал?