Глеб шагнул вперед.
— Я.
Участковый достал блокнот.
— Ваши данные.
Глеб назвал фамилию, имя, адрес. Участковый записал.
— Ваше отношение к жильцам квартиры.
— Знакомый.
— Почему вызвали милицию?
— Не открывают дверь три дня. Есть опасения, что с ними что-то случилось.
Участковый кивнул, подошел к двери. Постучал. Громко, властно.
— Милиция! Откройте дверь!
Тишина.
— Еще раз. Милиция! Рябинины! Вы дома? Откройте немедленно!
Никакого ответа. Участковый обернулся к слесарю.
— Вскрывай.
Слесарь полез в сумку, достал инструменты. Возился с замком минут пять. Наконец, щелчок. Дверь открылась. Участковый первым вошел внутрь. Потом замер на пороге. Глеб увидел, как он побледнел.
— Вызывайте скорую, — сказал участковый тихо. — И опергруппу. Немедленно.
Глеб попытался заглянуть внутрь, но участковый преградил путь.
— Не надо. Не смотрите. Это не для ваших глаз.
Но Глеб уже видел. В прихожей на полу лежала Таисия Рябинина. Неподвижная. Глаза открыты, смотрят в потолок. Рядом пустой пузырек из-под таблеток.
Участковый прошел дальше в квартиру. Через минуту вернулся. Лицо серое.
— Остальные там. Муж и ребенок. Все.
Глеб прислонился к стене, ноги подкосились. Все трое мертвы. Пожилая женщина за его спиной ахнула. Консьержка перекрестилась. Участковый вышел на площадку, закрыл за собой дверь.
— Все отойдите! Место преступления! Никого не впускать!
Глеб сползал по стене, сел на пол.
— Не место преступления, — прошептал он. — Смерть. Она пришла за ними.
Участковый посмотрел на него.
— Что вы сказали?
— Ничего.
Глеб закрыл лицо руками. Через 20 минут приехала опергруппа. Следователь, эксперт-криминалист, врач. Всех свидетелей опросили, записали показания. Глеба спросили особенно подробно.
Откуда знает семью, когда последний раз видел, зачем приходил, почему решил вызвать милицию? Глеб отвечал машинально. Знакомые, давно не виделись, решил зайти, не открыли, забеспокоился. Следователь посмотрел на него внимательно.
— Вы не родственник?
— Нет.
— Просто знакомый?
— Да.
— Хорошо, можете идти, но будьте на связи. Возможно, потребуетесь для дополнительного допроса.
Глеб спустился вниз, вышел из подъезда. На улице стояла машина скорой помощи и милицейский уазик. Собрались любопытные, перешептывались, тянули шеи. Он пошел прочь, не оглядываясь.
Дошел до остановки, сел на скамейку. Сидел долго, не двигаясь. В голове пустота. Четверо мертвы. Остался он один. Последний из пятерых, кто не сел в тот самолет. Теперь она придет за ним.
Вечером 1 ноября в квартиру Глеба Ветрова пришла милиция. Два человека в форме, участковый и следователь. Лица серьезные, официальные. Людмила открыла дверь, побледнела.
— Глеб, к тебе!
Он вышел в прихожую. Следователь показал удостоверение.
— Старший лейтенант Кочетков. Нам нужно задать вам несколько вопросов. Можно войти?
Они прошли на кухню. Людмила суетилась, предлагала чай, но следователь отказался.
— Мы ненадолго.
Присели за стол. Следователь достал блокнот.
— Гражданин Ветров, расскажите еще раз о вашей связи с семьей Рябининых.
Глеб повторил то, что говорил утром. Знакомые давно не виделись, решил навестить.
— А откуда вы их знаете?
Глеб замялся.
— Встречались раньше, по работе.
Следователь записывал.
— У Рябининых нашли записку, они покончили с собой, всей семьей. Вы не знаете, что могло их толкнуть на такой шаг?
— Нет, не знаю.
— Они выглядели подавленными, депрессивными, говорили о каких-то проблемах?
— Я их давно не видел.
Следователь посмотрел на него долгим взглядом.
— Странное совпадение, не находите? Вы решили навестить людей, которых давно не видели, именно в тот день, когда они покончили с собой.
Глеб почувствовал, как холодеет спина.
— Я просто хотел убедиться, что с ними все в порядке.
— Почему вы решили, что с ними что-то не так?
— У меня было предчувствие.
Следователь хмыкнул.
— Предчувствие. Понятно.
Он захлопнул блокнот.
— Хорошо, гражданин Ветров. Пока все. Но не уезжайте из Москвы. Возможно, вы понадобитесь для дальнейшего расследования.
Когда милиция ушла, Людмила закрыла дверь, обернулась к мужу.
— Глеб, что происходит? Какие знакомые? Какое предчувствие? Ты мне ничего не говоришь. Я волнуюсь.
Глеб сел на диван, опустил голову.
— Люда, я не могу объяснить. Я сам не понимаю, что происходит. Просто поверь мне, мне нужно время разобраться.
Она села рядом, взяла его за руку.
— Ты меня пугаешь. Может, к врачу?
— Нет, не надо врачей. Все будет хорошо.
Но он сам не верил своим словам. Ночью Глеб не спал, лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту. Пересчитывал в голове. Пятеро уцелевших, четверо мертвы. Остался он один.
В каком порядке они погибли? Родион и Евдокия в один день, 27 октября, 4 дня после катастрофы. Семья Рябининых, 1 ноября, 8 дней после. Почему именно в таком порядке? Есть ли какая-то система?
Глеб вспоминал видение в аэропорту. Он видел салон самолета, места пассажиров. Родион сидел в хвосте. Его место было, ряд два, если Глеб правильно помнил. В хвостовой части. Евдокия, она была в середине. Ряд 15-16.
Рябинины с ребенком в носовой части. Ряды с пятого по седьмой. Хвост, середина, нос. Самолет падал носом вниз. Значит, первыми должны были погибнуть те, кто в носовой части. Потом в середине. Потом в хвосте.
Но они погибли в обратном порядке, от хвоста к носу, как будто смерть шла по списку наоборот, доделывала то, что не успела сделать в самолете. А Глеб, какое у него было место?
Он не помнил, не успел получить посадочный талон. Его вырвало до того, как он прошел к выходу на посадку. Билет остался у него, но место не было присвоено. Значит, он вне списка? Или последний в списке?
Глеб встал с кровати, тихо, чтобы не разбудить жену. Прошел на кухню, включил свет. Сел за стол, достал блокнот. Начал писать:
«Список смертей. 27 октября. Дроздов Родион. Место в хвосте. 27 октября. Зарубина Евдокия. Место в середине.
1 ноября. Рябинины: Всеволод, Таисия, Ульяна. Место в носовой части. Следующий, шестой, Глеб Ветров. Место неизвестно».
Он смотрел на записи. Когда она придет за ним? Завтра? Через неделю? Через месяц? Можно ли ее обмануть? Можно ли убежать? Абсурдные мысли. Как убежишь от смерти? Это не человек, не животное. Это концепция. Неизбежность.
Но Глеб не мог просто сидеть и ждать. Он должен был что-то сделать. Попытаться. Хотя бы попытаться.
Следующие дни превратились в одержимость безопасностью. Глеб проверял все. Газовую плиту, закрыты ли краны. Электропроводку, нет ли оголенных проводов. Окна, крепко ли держатся рамы.
Он ходил по квартире с фонариком, заглядывал в каждый угол, щупал, трогал, проверял. Людмила смотрела на него с нарастающей тревогой.
— Глеб, что ты делаешь? Почему ты проверяешь газ 10 раз в день? Что с тобой?
— Просто хочу убедиться, что все в порядке. Безопасность важна.
— Ты становишься параноиком.
— Может быть, но я буду жив.
Он перестал выходить из дома без крайней необходимости. Не ездил на метро. Вдруг вагон сойдет с рельсов. Не переходил дорогу в неположенных местах. Вдруг машина собьет. Не стоял под балконами. Вдруг что-то упадет сверху.
Не ходил по скользким тротуарам, вдруг поскользнется, как Евдокия. Продукты просил покупать жену, сам сидел дома в четырех стенах. Окна держал закрытыми, дверь на все замки. Работу он потерял, начальник позвонил лично.
— Ветров, вы уволены за прогулы, за отсутствие больничного листа. Заберите трудовую из отдела кадров.
Глеб положил трубку и почувствовал облегчение. «Не нужно больше выходить из дома. Не нужно ездить на работу. Можно сидеть здесь, в безопасности».
Людмила пыталась достучаться до него.
— Глеб, ты теряешь рассудок. Посмотри на себя. Ты не выходишь из дома. Не работаешь. Сидишь и трясешься от каждого звука. Это не жизнь. Это существование в страхе.
— Я не боюсь, — отвечал он. — Я осторожен. Это разные вещи.
— Нет, это одно и то же. Пойдем к врачу, пожалуйста.
— Нет.
— Тогда я уйду. Я не могу так больше. Не могу смотреть, как ты разрушаешь себя. Уходи.
Она стояла в прихожей с чемоданом в руке, плакала. Артем прятался за ее спиной, маленький, испуганный. Глеб сидел на диване, смотрел на них. Хотел встать, обнять, попросить остаться, но не мог. Страх парализовал.
Людмила ушла, забрала сына. Сказала, что поживет у матери. «Пока ты не придешь в себя». Дверь закрылась. Глеб остался один.
Неделя прошла, потом вторая. Глеб жил в пустой квартире один. Не выходил. Продукты заканчивались, он ел все меньше. Похудел, оброс щетиной, которая превратилась в бороду. Не мылся, вдруг подскользнется в ванной, ударится головой.
Спал урывками по 2-3 часа, потом просыпался от кошмаров. Кошмары были одинаковые. Самолет. Падение. Лица погибших. Только теперь к ним добавились лица тех, кто умер после.
Родион в огне, Евдокия с разбитым черепом, Рябинины, неподвижные в своей квартире. И они все смотрели на Глеба, молча, обвиняюще. «Почему ты жив? Почему мы мертвы, а ты здесь?» Он просыпался в холодном поту, кричал, но в квартире никого не было. Некому было его услышать.
16 ноября начались странности. Глеб сидел на кухне, пил воду из-под крана. Вода вдруг стала горячей, обжигающей горячей. Он отдернул руку, посмотрел на кран. Открыт холодный, но течет кипяток. Закрыл, подождал, открыл снова. Вода холодная. Списал на сбой в системе отопления. «Бывает».
На следующий день лампочка в коридоре взорвалась. Просто так. Глеб шел мимо, и вдруг... Хлопок! Звон разбитого стекла, осколки посыпались на пол. Он замер. Прижался к стене. Сердце колотилось. «Перегорело», — сказал он себе. «Просто перегорело. Бывает».
18 ноября он услышал шаги за дверью квартиры. Ночью, в три часа. Кто-то ходил по лестничной площадке. Туда-сюда. Медленно. Тяжело. Глеб подошел к двери, заглянул в глазок. Площадка пустая. Никого. Но шаги продолжались.
Он отошел от двери, вернулся в комнату, закрыл уши руками. Шаги стихли. 19 ноября телевизор включился сам. Глеб не трогал его три дня, но вечером экран вспыхнул, заиграла музыка. Программа «Время».
Диктор рассказывал о международных новостях. Глеб подошел, нажал на кнопку выключения. Телевизор погас. Через минуту включился снова. Глеб выдернул вилку из розетки. Телевизор продолжал работать.
Это невозможно. Без электричества он не может работать. Но экран светился, звук играл. Глеб стоял и смотрел. Потом взял телевизор, понес на балкон. Открыл дверь, вышел. Поднял телевизор над перилами, девять этажей вниз. Разжал руки.
Телевизор полетел. Через секунду грохот внизу. Стекла, пластик, осколки. Глеб вернулся в квартиру, закрыл балкон, сел на пол. Дрожал.
19 ноября он услышал стук в окно, в окно спальни, девятый этаж. За окном ничего, кроме неба и других домов вдалеке. Но стук продолжался. Кто-то стучал по стеклу, настойчиво, равномерно. Глеб подошел к окну, посмотрел. Никого.
Стук усилился. Он отдернул занавеску. За стеклом лицо. Бледное, с пустыми глазами. Лицо Евдокии Зарубиной. Глеб закричал, отпрыгнув, занавеска упала обратно. Он стоял в центре комнаты, тяжело дышал, потом медленно подошел к окну снова.
Отодвинул занавеску чуть-чуть. За окном никого. Галлюцинация. Это галлюцинация. От недосыпа, от стресса, от страха. Но стук больше не повторялся.
Потом запахло гарью. Глеб проснулся среди ночи от запаха дыма. Вскочил, побежал на кухню. Плита выключена. Нигде нет огня. Но запах усиливался. Он метался по квартире, открывал шкафы, заглядывал под мебель, искал источник. Не нашел.
Запах исчез так же внезапно, как появился. Глеб сел на пол в коридоре, обхватил голову руками. Он сходит с ума. Окончательно. Слуховые галлюцинации, зрительные, обонятельные. Мозг разрушается от страха. Или это не галлюцинации, или это она. Смерть. Она рядом. Она предупреждает. Скоро придет за ним.
20 ноября Глеб решил бежать. Он не мог больше оставаться в этой квартире. Здесь слишком много знаков. Слишком близко. Нужно уехать. Далеко. Туда, где она не найдет.
Он собрал вещи. Немного. Одежда, документы, деньги. Написал записку Людмиле. «Прости. Я вернусь, когда все закончится. Люблю тебя и Артема». Оставил записку на столе. Надел куртку. Взял сумку. Открыл дверь квартиры.
Ступил на лестничную площадку и замер. На полу мелом была нарисована стрела, указывала вниз, к лестнице. Глеб медленно повернул голову. На стене еще одна стрела, тоже вниз. Кто это нарисовал? Когда? Зачем?
Он сделал шаг к лестнице, посмотрел вниз. Ступеньки уходили в темноту, лампочки не горели. Все, до самого первого этажа. Идти в темноте по лестнице девять этажей вниз или взять лифт?
Глеб посмотрел на лифт. Дверь закрыта. Индикатор показывает первый этаж. Нажал кнопку вызова. Лифт поехал вверх. Медленно. Второй этаж. Третий. Четвертый. Глеб стоял и ждал. Сердце билось все быстрее.
Пятый этаж. Шестой. Седьмой. Он вдруг почувствовал, нельзя садиться в этот лифт. Если сядет, не выйдет. Трос оборвется. Кабина упадет. Девять этажей вниз. Смерть мгновенная.
Восьмой этаж. Глеб развернулся, побежал обратно в квартиру. Захлопнул дверь, повернул ключ, задвинул цепочку. За дверью лифт приехал. Звук открывающихся дверей. Тишина. Звук закрывающихся дверей. Лифт поехал вниз.
Глеб стоял у двери, тяжело дышал. Побег отменяется. Неделя шла к концу, 23 ноября, ровно месяц после катастрофы. Глеб почти не спал, не ел. Сидел в квартире, слушал каждый звук. Скрип половиц, шум труб, голоса соседей за стеной.
Каждый звук казался угрозой. Телефон звонил несколько раз. Он не отвечал. Знал, что это Людмила. Хотела узнать, как он. Но он не мог говорить с ней. Не мог объяснить. В дверь стучали. Участковый, наверное. Или соседи. Он не открывал.
Сидел тихо, ждал, когда уйдут. Его мир сузился до размеров этой квартиры. Три комнаты. Кухня, ванная, коридор. Больше ничего не существовало. Но даже здесь он не чувствовал себя в безопасности.
Вечером Глеб решил написать письмо. Если он умрет, пусть хоть кто-то узнает правду, пусть останется след. Он сел за стол, взял ручку, чистый лист бумаги, начал писать.
Писал долго, подробно, описал все с самого начала: 23 октября. Аэропорт Внуково. Видение. Рейс 2341. 187 погибших, пятеро уцелевших. Родион Дроздов, Евдокия Зарубина, семья Рябининых, он сам.
Первая смерть, вторая, третья, четвертая. Странности в квартире, знаки, предупреждения, его страх. Его попытки спастись, его одиночество. Писал восемь страниц, мелким почерком, плотно. Закончил в три часа ночи.
Запечатал в конверт. Написал адрес. Редакция газеты «Правда». Москва. Пусть опубликуют. Или не опубликуют. Но хотя бы прочитают. Узнают. Глеб положил конверт на стол, посмотрел на него. Завтра утром отнесет на почту. Отправит. Если доживет до утра.
Он прошел в спальню, лег на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. Заснул удивительно быстро, впервые за недели. Глубокий, тяжелый сон без сновидений.
Проснулся от холода, открыл глаза. Темнота. Он посмотрел на часы на стене. Три часа ночи. Холод усиливался, как будто температура в комнате упала до нуля. Глеб видел свое дыхание белым паром.
Он сел на кровати, потянулся к выключателю, щелкнул. Свет не включился. Электричество отключилось? Нет, за окном в соседних домах горят огни. Глеб встал, пошел к двери спальни, открыл. Коридор тоже в темноте. Холод еще сильнее.
И тогда он ее увидел. В конце коридора стояла фигура. Женская. Силуэт. Неподвижная. Смотрела на него. Глеб замер. Фигура сделала шаг вперед. Медленно. Еще один. Еще.
Он различил лицо. Евдокия Зарубина. Бледная, с пустыми глазами. С раной на затылке, из которой сочилась кровь. Она шла к нему. Глеб попятился обратно в спальню, схватился за дверь, пытался закрыть. Дверь не двигалась, как будто приросла.
Фигура подошла ближе, протянула руку, костлявую, холодную. Глеб закричал, отпрыгнул к окну, фигура исчезла. Свет включился, коридор пустой. Он стоял у окна, дрожал всем телом.
Галлюцинация. Снова. Их становится все больше, все реалистичнее. Или это не галлюцинации? Глеб понял. Сегодня. Это случится сегодня. 24 ноября. Через несколько часов. Месяц и один день после катастрофы. Она закончит то, что начала.
Четыре часа утра. Глеб не мог больше оставаться в квартире. Страх окончательно захватил его. Нужно было бежать. Сейчас. Немедленно. Он схватил куртку, сумку, конверт с письмом, открыл дверь. Выглянул на лестничную площадку. Пусто. Тихо.
Спускался по лестнице быстро, перепрыгивая через ступеньки. Лампочки горели, но свет был тусклым, мерцающим. Тени прыгали по стенам. Восьмой этаж, седьмой, шестой. На пятом этаже он услышал шаги сверху.
Кто-то шел за ним. Спускался. Быстро. Глеб ускорился. Четвертый этаж. Третий. Шаги приближались. Второй этаж. Глеб обернулся. Никого не видно, но шаги все ближе.
Первый этаж. Он выбежал в подъезд, толкнул дверь на улицу. Дверь не открылась. Заперта изнутри. Как это возможно? Подъездные двери не запираются изнутри. Глеб дернул сильнее. Дверь не поддавалась.
Он колотил в стекло, кричал, но на улице никого. Пять утра, темно, ноябрь. Шаги спустились на первый этаж, остановились. Глеб медленно обернулся. В тени у лестницы стояла фигура.
На этот раз мужская. Родион Дроздов. Обгоревший, кожа почерневшая, одежда в лохмотья. Пустые глазницы смотрели на Глеба.
— Иди, — прошептал Глеб. — Пожалуйста.
Фигура шагнула вперед. Глеб рванул дверь еще раз. Она поддалась, открылась. Он выпал на улицу, упал на асфальт, вскочил, побежал. Бежал по пустым улицам, не оглядываясь. Мимо домов, мимо остановок, мимо закрытых магазинов.
Легкие горели, сердце колотилось, ноги подкашивались, но он бежал. Добежал до метро Профсоюзная. Закрыто. Не работает в это время. Дальше. До кольцевой дороги.
Поймал такси, которое случайно проезжало мимо. Водитель, пожилой узбек, посмотрел на него с недоумением.
— Куда едем?
— На вокзал. Казанский.
Водитель пожал плечами, тронулся. Глеб сидел на заднем сидении, смотрел в окно. Город просыпался. Шестой час утра. Первые люди на остановках, троллейбусы начинают ходить.
На вокзале Глеб купил билет на первый поезд. Куда угодно, лишь бы далеко. Кассирша предложила Сочи. Поезд в 7.30.— Успеете?
— Успею.
Он взял билет. 21 ноября Плацкарт. Поезд номер 263, вагон 9, место 32.
Ждал в зале. Два часа. Пил горячий чай из автомата. Безвкусный, но горячий. Грелся. В 7.20 объявили посадку. Глеб пошел к платформе. Нашел свой вагон. Поднялся. Проводница, крупная женщина в форме, проверила билет.
— Проходите, место ваше сверху.
Он нашел купе. Залез на верхнюю полку, положил сумку под голову, лег. Поезд тронулся ровно в 7.30, медленно, набирая скорость. Москва остается позади. Глеб лежал и смотрел в потолок вагона.
Может быть, получится. Может быть, расстояние имеет значение. Может быть, в Сочи за тысячи километров она не достанет его. Поезд шел три дня. Медленно. Останавливался на каждой станции. Люди выходили, заходили.
В купе с Глебом ехали еще трое, пожилая пара и молодой солдат в увольнении. Они пытались разговаривать с ним, но Глеб отвечал односложно, отворачивался к стене. Первая ночь прошла спокойно, вторая тоже. Глеб начал надеяться.
Может, действительно получилось. Может, она осталась в Москве. Третий день. Поезд въехал в Краснодарский край. За окном появились пальмы, тепло, солнце. Даже в ноябре здесь было теплее, чем в Москве.
Вечером 22 ноября поезд прибыл в Сочи. Глеб вышел на перрон. Воздух мягкий, влажный, пахнет морем. Взял такси, попросил отвезти в частный сектор. Водитель довез до тихой улицы в Адлере. Дома небольшие, с верандами, с виноградом на заборах.
Глеб постучал в первый дом. Открыла пожилая женщина.
— Сдается комната?
— Сдается. Заходите.
Комната маленькая, чистая. Кровать, стол, шкаф. Окно выходит в сад. Сто рублей в месяц. Глеб заплатил вперед. Остался. Первые три дня в Сочи он почти не выходил из комнаты. Отдыхал. Спал по 12 часов. Впервые за месяц спокойно, без кошмаров.
Ходил на море. Набережная пустая, межсезонье. Туристов нет, только местные. Море серое, холодное. Волны накатывают на пустой пляж. Глеб сидел на берегу, смотрел на воду. Здесь тихо. Здесь далеко от всего. Может, здесь он проживет?
23 ноября. Ночь. Глеб проснулся в три часа. От звука. Капает вода. Он открыл глаза. Темно. Прислушался. Где-то капает. Мерно. Кап. Кап.
Глеб встал с кровати, пошел в ванную. Кран закрыт. Звук продолжается. Глеб посмотрел вверх. С потолка капает вода, холодная, прямо на пол. Он вытер лужу тряпкой, лег обратно спать.
Утром проснулся. Пол снова мокрый. Большая лужа, как будто лило всю ночь. Он спросил хозяйку, откуда вода в комнате?
— Вы не знаете?
Хозяйка удивилась.
— Какая вода? У нас все сухо, крыша не течет, трубы целые.
Может, я ошибся? Но он не ошибся. Следующей ночью вода лилась сильнее. Глеб просыпался от того, что лежит в луже. Холодный, соленый на вкус. Морская вода. Утром пол сухой. Хозяйка ничего не видела.
Глеб понял. Она нашла его. Даже здесь, за тысячи километров. Расстояние не имеет значения. 23 ноября. Ровно месяц после катастрофы. Последний день Глеба Ветрова.
Он проснулся утром с тяжелым предчувствием. Сегодня. Это случится сегодня. Он знал. Чувствовал всем телом. Вышел на улицу, прошелся по набережной. Море сегодня было особенно мрачным. Волны высокие, сердитые. Небо серое, низкое. Моросил дождь.
Глеб стоял у перил, смотрел на воду. Вспоминал свою жизнь. Людмилу, Артема, работу, друзей. Обычную, нормальную жизнь, которая кончилась месяц назад в аэропорту Внуково.
Если бы он сел в тот самолет, умер бы быстро, мгновенно, вместе со всеми. Не было бы этого месяца кошмара, страха, одиночества. Может быть, это было бы лучше.
Вечером он вернулся в комнату, сел за стол. Достал конверт с письмом, которое написал в Москве. Посмотрел на адрес редакции. Завтра отнесет на почту. Отправит, если будет завтра. Лег на кровать. Девять часов вечера. Закрыл глаза. Попытался заснуть.
В три часа ночи проснулся от холода. Знакомое ощущение. Как в Москве. Как будто температура упала. Открыл глаза. Комната была залита водой. По щиколотку. Холодный. Соленый.
Глеб соскочил с кровати. Ноги погрузились в воду. Он посмотрел вокруг. Откуда? Окна закрыты, дверь закрыта, вода просто была, повсюду. Он попытался открыть дверь, не открылась, заперта снаружи, хотя он не запирал.
Окно. Глеб подбежал к окну, распахнул. За окном сад, сухой, никакого потопа. Но в комнате вода пребывала, уже по колено. Глеб забрался на кровать. Вода поднималась. По пояс, по грудь.
Он кричал, звал на помощь, но никто не слышал. Или не хотел слышать. Вода дошла до потолка. Комната заполнилась полностью. Глеб плавал под потолком, пытался найти воздушный карман, не нашел.
Задержал дыхание. Легкие начали гореть. Сердце колотилось. Он барабанил в потолок кулаками. Бесполезно. Вдохнул непроизвольно. Вода хлынула в легкие, морская, соленая, холодная. Боль, паника, тьма.
Глеб Ветров умер в 3 часа 27 минут 24 ноября 1978 года. Утонул в своей комнате, в километре от моря. В сухой комнате, в сухом доме.
Утром его нашла хозяйка, пришла убрать. Постучала, никто не ответил. Открыла своим ключом. Глеб лежал на кровати, неподвижный. Глаза открыты, смотрят в потолок. Хозяйка закричала. Вызвала скорую.
Врачи приехали через 20 минут. Осмотрели тело, констатировали смерть. Причина – остановка сердца. Возраст 29 лет. Молодой. Странно. Один из врачей наклонился ближе, посмотрел на губы покойного. Синеватые. Сказал коллеге.
— Смотри, пена изо рта, как при утоплении.
Второй врач хмыкнул.
— Какое утопление? Мы в комнате, в километре от моря, и на улице ни капли дождя.
Первый врач развел руками.
— Тогда не знаю. Может, отек легких? Вскрытие покажет.
Вскрытие показало: в легких Глеба Ветрова была морская вода, полтора литра. Как будто он утонул в море. Но он умер в постели, в сухой комнате. Медэксперт написал в заключении: « Причина смерти – острая сердечная недостаточность». О воде в легких не упомянул. Слишком странно. Не поверят.
Тело Глеба Ветрова отправили в Москву. Людмила забрала. Похоронила на Ваганьковском кладбище рядом с могилой Родиона Дроздова. Случайно.
Она не знала, кто лежит в соседней могиле. На похороны пришло мало людей, бывшие коллеги, несколько друзей, Людмила с Артемом, мать Глеба. Все молчали, не понимали, что случилось. Почему такой молодой, здоровый человек внезапно умер?
Людмила нашла в его вещах конверт с письмом. Восемь страниц. Прочитала. Не поверила. Решила, что муж сошел с ума перед смертью. Порвала письмо. Выбросила.
В редакцию газеты «Правда» письмо Глеба Ветрова не дошло. Или дошло, но было изъято. В архивах нет упоминаний. Рейс Москва-Минск номер 2341 числится как одна из крупнейших авиакатастроф СССР 70-х годов. 187 погибших.
Причина – отказ левого двигателя из-за усталости металла. Ответственные за техническое обслуживание наказаны. Дело закрыто. О шестерых пассажирах, которые не сели в самолет, нет ни слова ни в одном документе. Как будто их не существовало.