Сватья Лариса позвонила в субботу утром, когда я только налила себе кофе.
— Галь, ты ведь и зарплату, и пенсию получаешь, — голос был сладкий, как мёд. — Вот и обеспечь нашу внучку. Маше же скоро в школу, а у Артёма с Людой денег нет.
Я поставила чашку. Кофе расплескался на клеёнку.
— Простите, что?
— Ну ты же понимаешь, — Лариса даже не сбавила темп. — Артём у нас только начинает карьеру, Люда в декрете. А ты уже на пенсии, зарплату тоже получаешь. Значит, можешь помочь. Мы тут посчитали — тысяч пятнадцать в месяц хватит. На кружки, одежду, игрушки.
Я молчала. В трубке слышалось её дыхание — ровное, уверенное.
— Галь, ты же бабушка. Неужели жалко?
Мне было пятьдесят восемь. Пенсия — учительская, смешная. Зарплата в библиотеке — ещё смешнее. Вместе набиралось около тридцати тысяч. Из них половина уходила на лекарства для мамы, которая жила со мной после инсульта.
— Лариса, я не могу, — сказала я тихо.
— Как это не можешь? — в голосе появились стальные нотки. — Мы же договаривались, что внучку будем растить вместе.
Мы ничего не договаривались. Маша родилась пять лет назад, и с тех пор я видела её от силы раз в два месяца. Артём с Людой жили в другом конце города, приезжали только на праздники, и то ненадолго. Лариса же навещала их каждую неделю, хвасталась в телефоне фотографиями с внучкой.
— Я помогаю, чем могу, — начала я. — На день рождения дарю подарки, на Новый год тоже...
— Подарки! — фыркнула сватья. — Кукла за тысячу рублей — это не помощь. Это отписка.
В комнате за стеной загремело. Мама сбросила что-то с тумбочки. Я закрыла глаза.
— Мне нужно идти.
— Подумай, — сказала Лариса. — Артём очень расстроится, если узнает, что родная мать отказала собственной внучке.
Она повесила трубку первой.
Вечером я попыталась поговорить с сыном. Артём слушал, глядя в телефон, и только кивал.
— Мам, ну ты же понимаешь... У нас правда сложно. Ипотека, садик, Люде нужно одеваться прилично, она же работать скоро выйдет.
— Я не говорю, что у вас легко, — я подбирала слова осторожно, как стёкла. — Но пятнадцать тысяч — это почти половина моего дохода.
— Так ты же и пенсию получаешь, — он поднял глаза. — Вот Ларисина мама только на пенсии и помогает больше. Каждый месяц даёт.
— У Ларисиной мамы пенсия в три раза больше моей. Она тридцать лет на заводе проработала.
— Ну и что? — Артём поморщился. — Мам, не надо сейчас про деньги. Мы же семья.
Он ушёл через десять минут. Сказал, что Люда ждёт, нужно ехать.
Я села на кухне и смотрела в окно. Внизу, во дворе, девочка лет семи каталась на самокате. Розовая куртка, белые кроссовки — всё новое, дорогое. Мама стояла рядом, что-то говорила в телефон и улыбалась.
Маша тоже любила самокаты. Я видела в её комнате синий, с блестящими колёсами. Подарок от Ларисы.
На следующей неделе пришло сообщение от Люды. Короткое: «Галина Петровна, нам очень нужна ваша помощь. Маша должна ходить на танцы и английский. Все дети ходят. Неужели вы хотите, чтобы она отставала?»
Я не ответила.
Через день позвонил Артём. Голос был холодный.
— Мама, ты серьёзно? Людка расстроилась. Говорит, ты её игнорируешь.
— Я не игнорирую. Я просто не знаю, что ответить.
— Да что тут отвечать? — он повысил голос. — Нормальные бабушки помогают внукам. А ты... Сидишь на двух доходах и считаешь копейки.
— Артём, у меня мама лежачая. Лекарства стоят дорого. Я не считаю копейки, я просто их не имею.
— Бабушка? — он помолчал. — Ну так она же... Мам, ну сколько ей осталось? А Маша — это будущее.
Я положила трубку. Руки дрожали.
Сколько ей осталось. Моей маме, которая вырастила меня одна, которая работала на двух работах, чтобы я могла учиться. Которая до инсульта помогала мне с Артёмом — забирала из садика, варила супы, гладила рубашки.
Сколько ей осталось.
Я встала, подошла к маминой комнате. Она спала, тихонько посапывая. Седые волосы на подушке, худое лицо. На тумбочке — коробки с таблетками, стакан воды, фотография: мы с ней на море, мне лет двадцать, я смеюсь.
Я вернулась на кухню и написала Артёму: «Я не смогу давать пятнадцать тысяч. Могу помогать, когда совсем тяжело, но не каждый месяц. Прости».
Ответа не было три дня.
Потом Лариса выложила в соцсети фотографию Маши с подписью: «Наша умница идёт на танцы! Спасибо любимой бабушке за поддержку». На фото — розовая пачка, новые чешки, счастливое лицо.
Спасибо бабушке. Одной.
Артём не звонил месяц. Потом прислал сухое сообщение: «С праздником». Это было восьмое марта.
Я купила Маше подарок на день рождения — набор для рисования, дорогой, красивый. Отвезла сама. Люда открыла дверь, взяла коробку.
— Спасибо, — сказала она и прикрыла дверь, не пригласив внутрь.
Я слышала из-за двери голос Маши: «Кто это был?» И ответ Люды: «Почтальон».
Я спустилась по лестнице медленно. В кармане лежал телефон. Я знала, что сейчас Лариса сидит с Машей, они пьют чай с тортом, который она испекла. Что вечером будут фотографии: бабушка и внучка, счастливые.
А я — почтальон.
Мама умерла в августе. Тихо, во сне. Артём приехал на похороны, постоял у могилы, обнял меня неловко.
— Прости, мам, — сказал он. — За всё.
Я кивнула. Мне нечего было ответить.
Теперь у меня есть деньги. Пятнадцать тысяч в месяц и даже больше. Но Артём не звонит. Лариса не пишет. Маша растёт с одной бабушкой — той, что правильная.
Иногда я вижу их фотографии в ленте. Маша уже школьница, серьёзная, с портфелем. Красивая, ухоженная. Счастливая.
Я рада за неё. Честно.
Только по ночам иногда думаю: а вдруг бы я согласилась тогда, в то субботнее утро? Вдруг всё было бы иначе?
Но мама сказала мне перед смертью, почти шёпотом: «Не сожалей, Галка. Ты всё правильно сделала».
Я не знаю, правильно ли. Я просто выбрала. И теперь живу с этим выбором — и с тишиной в телефоне.