Она вошла без звонка, хотя ключей у неё не было. Дверь оказалась не заперта — я проветривала после уборки. Села за стол, сняла платок, разгладила его на коленях и выдала:
— Оформите мне прописку ради надбавки, а я вам буду процент отстегивать.
Я стояла с тряпкой в руках. Муж замер у холодильника с бутылкой воды.
— Мама, о чём ты? — спросил он негромко.
Валентина Петровна достала из сумки какие-то бумаги, разложила перед собой веером.
— О надбавке северной. Мне в отделе кадров объяснили: если я пропишусь в вашей квартире, стаж будет идти по другому коэффициенту. Плюс две тысячи к пенсии каждый месяц. Чистыми.
Я опустила тряпку в ведро. Вода хлюпнула.
— Вы же в своей квартире живёте, — сказала я. — На Гагарина.
— Ну и что? Там прописка не северная, там обычная. А у вас дом по программе переселения строился, тут другой статус. Мне в соцзащите всё разъяснили.
Муж поставил бутылку на стол, сел напротив матери.
— Мам, это же формально. Прописка — это не просто штамп.
— Вот именно, что штамп! — она постучала ногтем по бумаге. — Я же не переезжать к вам собираюсь. Живу себе на Гагарина, как жила. Просто бумажка будет лежать в паспортном столе. Вам какая разница?
Мне была разница. Огромная. Но я молчала, потому что это была его мать, и говорить должен был он.
— А процент какой? — спросил он.
Я обернулась. Он смотрел на мать серьёзно, без улыбки.
— Ну, триста рублей в месяц буду давать. Это же вам неудобство.
Триста рублей. За прописку в нашей двухкомнатной квартире, которую мы выплачивали по ипотеке последние шесть лет. Триста рублей из двух тысяч надбавки.
— Серёж, — позвала я.
Он поднял на меня глаза. В них была усталость, какая-то тягучая, старая.
— Пап, давай на кухне поговорим.
— Чего там говорить-то? — Валентина Петровна сложила бумаги обратно в стопку. — Я ж не прошу ничего особенного. Родная мать просит. У меня пенсия двенадцать тысяч, коммуналка половину съедает. Это мне подспорье.
Я вышла на кухню. Закрыла дверь. Слышала, как они разговаривают — сначала тихо, потом громче. Валентина Петровна говорила про то, что она его одна вырастила, без отца, что работала на двух работах, что теперь вот старость, а помочь некому.
Серёжа вышел минут через десять. Лицо красное, губы поджаты.
— Она уехала?
— Да. Обиделась. Сказала, что подумает, нужны ли ей такие дети.
— Ты же не согласился?
Он налил воды в чайник, включил. Долго смотрел, как вода закипает, как пар поднимается к вытяжке.
— Не согласился. Но она вернётся.
Вернулась через неделю. С другим предложением: пятьсот рублей. И ещё добавила, что сможет помогать нам с продуктами — у неё подруга на овощебазе работает, будет скидывать адреса, где дешевле.
— Мам, дело не в деньгах, — сказал Серёжа.
— А в чём?
Он посмотрел на меня. Я поняла: он не знает, как объяснить. Как сказать матери, что прописка — это не просто бумажка. Что это наша территория, наша крепость, наше единственное место, где мы можем закрыть дверь и выдохнуть.
— В том, что это наша квартира, — сказала я. — И мы не хотим никого прописывать. Даже формально.
Валентина Петровна посмотрела на меня так, будто я только что выругалась при детях.
— Ты решаешь за моего сына?
— Я говорю то, что мы обсуждали вдвоём.
— Серёжа? — она повернулась к нему.
Он молчал. Смотрел в окно, на детскую площадку внизу, где мальчишки гоняли мяч.
— Серёж, скажи, — попросила я.
— Мам, мы подумаем, — выдавил он наконец.
Она ушла довольная. А я осталась стоять посреди комнаты с ощущением, что пол качается.
— Мы подумаем? — повторила я.
— Ну а что я должен был сказать? Она же мать.
— И что? Она твоя мать, а я — кто?
Он обнял меня, прижал к себе.
— Ты — моя жена. Самый важный человек. Просто... дай мне время. Я найду способ ей отказать так, чтобы не обидеть.
Время шло. Валентина Петровна звонила каждые два дня. Спрашивала, подумали ли мы. Серёжа отвечал уклончиво, обещал ещё подумать. А я видела, как он устаёт от этих звонков, как тяжелеет его взгляд.
Однажды вечером я сказала:
— Давай просто откажем. Прямо и честно.
— Она обидится.
— Пусть. Лучше пусть обидится сейчас, чем мы будем жить с этим грузом.
— Ты не понимаешь. Она действительно одна меня вырастила. Отец ушёл, когда мне три года было. Она пахала, чтобы я учился, чтобы в институт поступил.
— И теперь ты должен ей всю жизнь?
Он не ответил. Лёг спать, отвернувшись к стене.
Через месяц Валентина Петровна пришла с новостью: её подруга уже оформила такую прописку у своей дочери, и всё прошло гладко. И надбавку получает, и дочь довольна — триста рублей капают.
— Видите? — она торжествующе смотрела на нас. — Люди же нормально договариваются.
Я посмотрела на Серёжу. Он сидел, сцепив руки на столе, и молчал.
— Серёж, — окликнула его мать. — Ты что, хочешь, чтобы я одна осталась в старости? Без помощи?
— Мам, мы тебе и так помогаем, — сказал он тихо. — Каждый месяц.
— Пять тысяч! — фыркнула она. — Это же копейки.
Я встала.
— Валентина Петровна, мы не будем вас прописывать. Это наше решение.
Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало холодно.
— Значит, это ты его настраиваешь?
— Это наше общее решение.
— Серёжа! Ты слышишь, что она говорит?
Он поднял голову. Посмотрел на мать, потом на меня. И я увидела, что он выбрал.
— Мам, Лена права. Прости.
Валентина Петровна схватила сумку, встала.
— Ну и ладно. Значит, я вам не мать. Значит, чужая.
Она ушла, громко хлопнув дверью.
Серёжа сидел неподвижно. Я подошла, обняла его за плечи.
— Всё правильно сделал, — сказала я.
— Не знаю, — ответил он. — Не знаю.
Валентина Петровна не звонила две недели. Потом позвонила, как ни в чём не бывало, спросила, как дела. О прописке не упоминала. Серёжа облегчённо вздохнул: пронесло.
Но я знала: это не конец. Это просто пауза. И рано или поздно она вернётся с новым предложением. Или с новой обидой. Или с чем-то ещё.
А мы будем держаться. Потому что наша квартира — это то немногое, что у нас есть. Наше. И никому не отдадим.
Даже за две тысячи надбавки.