8 глава
Весна пришла в Глинище внезапно, как всегда и бывает в этих краях. Ещё вчера сугробы под окнами стояли по пояс, ещё вчера мороз щипал за щёки, а сегодня - закапало с крыш, зазвенели ручьи, и воздух наполнился тем особенным запахом талого снега и молодой жизни, от которого кружится голова и хочется делать глупости.
Март только начинался, а уже чувствовалось - зима сдаёт позиции. Солнце поднималось выше, грело совсем по-весеннему, и снег оседал на глазах, обнажая почерневшую прошлогоднюю траву, первые проталины, мокрую землю.
Леонид словно расцвёл вместе с природой. Если зимой он был сдержан, осторожен, боялся лишний раз потревожить Настю, то с первым весенним теплом его словно прорвало. Он стал заходить чуть ли не каждый день, и не с пустыми руками - то первые подснежники принесёт, насобирав их на лесной опушке, то веточку вербы, то просто так, с улыбкой, от которой у Насти подкашивались ноги.
— Опять ты, - встречала его мать, но в голосе уже не было ворчания, только тёплая усмешка. - Прямо как жених привязался.
— А я и есть жених, - без тени смущения отвечал Леонид. - Только Настя пока не соглашается.
— Не соглашается - значит, умная, - кивала мать. - Присматривается.
Настя краснела, отворачивалась, но в душе всё пело. Потому что он был рядом. Потому что смотрел на неё так, будто она - самое дорогое, что есть на свете. Потому что без неё уже не мог.
Весна брала своё. В середине марта дороги развезло так, что ни пройти, ни проехать. Леонид увязал в грязи по самые щиколотки, но всё равно шёл - через лужи, через раскисшие тропинки, через всю деревню, лишь бы увидеть её. Иногда приносил книги - новые, из района, выписанные специально для неё. Иногда просто сидел рядом, пока она вышивала, и смотрел, как мелькает в её пальцах иголка.
— Ты чего молчишь? - спрашивала Настя, поднимая глаза.
— Любуюсь, - отвечал он просто. - Ты красивая, когда работаешь.
— Всегда работаю, - смеялась она. - Значит, всегда красивая?
— Всегда, - серьёзно кивал он. - И когда работаешь, и когда спишь, и когда сердишься. Ты вообще всегда красивая. Просто не знаешь этого.
Настя отводила глаза, прятала улыбку, но щёки выдавали - ей это нравилось. Очень нравилось.
К концу марта снег сошёл почти полностью, обнажив чёрную, набухшую влагой землю. Запахло прелью, первой зеленью, скорой пахотой. В деревне начались весенние хлопоты - готовились к севу, чинили инвентарь, приводили в порядок огороды. Леонид и тут был первым помощником. Лопата в его руках мелькала не хуже, чем у любого деревенского мужика, а уж как он таскал навоз для грядок - загляденье.
— Смотри-ка, - говорили соседи. - Городской, а работящий. Настьке повезло.
— Рано ещё говорить, - отмахивалась мать. - Поглядим, что дальше будет.
Но сама уже привыкла к Леониду, ждала его прихода, оставляла для него лучший кусок за ужином. И хотя поучала дочь - «ты смотри, не кидайся на шею, сперва проверь человека» - в глубине души уже считала его почти своим.
Апрель выдался тёплым, почти летним. В середине месяца зазеленела травка, на деревьях набухли почки, и воздух наполнился птичьим гомоном. Леонид приходил теперь каждый вечер, и они подолгу сидели на лавочке у калитки, глядя на закат, слушая, как затихает деревня, как лают собаки, как где-то играет гармонь.
— Хорошо тут у вас, - говорил Леонид, вдыхая вечерний воздух. - Спокойно. Домашне.
— А ты уже не говоришь «у вас», - замечала Настя. - Говоришь «тут». Привык, значит?
— Привык, - кивал он. - И не только к деревне. К тебе привык. И не хочу отвыкать.
Она молчала, но руку его не отнимала. Они сидели рядом, и это было счастьем - простым, тихим, настоящим.
Мать, глядя на них из окна, вздыхала. С одной стороны - радовалась за дочь. С другой - боялась. Мало ли что? Человек он хороший, но городской. Вдруг наскучит ему деревенская жизнь? Вдруг потянет обратно, в шум, в огни, в театры? А Настя останется - с разбитым сердцем, с несбывшимися надеждами.
— Ты смотри, дочка, - говорила она вечерами, когда они оставались вдвоём. - Не кидайся в омут с головой. Любовь любовью, а голову терять нельзя.
— Да что ты, мам? - удивлялась Настя. - Всё хорошо. Он хороший.
— Хороший-то хороший, - соглашалась мать. - Но мужики - они такие. Пока не своё - ценят. А как своё станет - и остыть могут. Ты приглядывайся. Не спеши.
— Я и не спешу, - отвечала Настя.
Но сердце уже спешило. Уже летело навстречу ему, уже не мыслило себя без его улыбки, без его голоса, без его рук.
Однажды вечером, в конце апреля, когда совсем потеплело и можно было сидеть на улице дотемна, Леонид пришёл с букетом черёмухи. Ветки были белые, пушистые, пахли так, что голова кружилась.
— Это тебе, - сказал он, протягивая букет. - Чтоб знала - весна пришла. И любовь моя пришла.
Настя взяла черёмуху, уткнулась лицом в цветы, чтобы скрыть слёзы. Хорошие были слёзы, светлые.
— Спасибо, - прошептала она. - Красиво...
— Ты красивее, - сказал Леонид и, наклонившись, поцеловал её в висок. Легко, осторожно, будто боялся спугнуть.
У Насти сердце остановилось, а потом понеслось вскачь, как сумасшедшее.
— Леонид... - выдохнула она.
— Лёня, - поправил он. - Зови меня просто Лёня. Я хочу быть для тебя просто Лёней.
— Лёня, - повторила она, пробуя имя на вкус. - Хорошо...
В окно глядела мать, качала головой, но не вмешивалась. Пусть. Пусть будет счастье, если оно настоящее. А если нет - тогда Настя сама разберётся. Она у неё не глупая.
Но вечером, когда Леонид ушёл, мать всё же подсела к дочери на кровать.
— Ну что, дочка? - спросила она тихо. - Сильно любишь?
— Очень, мам, - призналась Настя. - Так сильно, что сама не знала, что так бывает.
— Ох, - вздохнула мать. - Боюсь я за тебя. Любовь - она хорошо, но и больно бывает. Ты смотри, не обожгись.
— Не обожгусь, - улыбнулась Настя. - Он хороший. Правда.
— Дай-то Бог, - перекрестила её мать. - Дай-то Бог.
И ушла на свою половину, оставив дочь наедине с её счастьем и её страхами. А Настя долго ещё сидела у окна, глядя на тёмное небо, усыпанное звёздами, и думала о нём. О Лёне. О том, как изменилась её жизнь за эту зиму. О том, что впереди - лето, тепло, и, может быть, самое главное счастье.
Черёмуха стояла в банке на подоконнике, пахла весной и обещанием. И Настя верила этому обещанию. Очень хотела верить.
Продолжение следует
