7 глава
Время в деревне текло размеренно, как река в летний полдень. Незаметно пролетел сентябрь с его школьными заботами и последними тёплыми днями. Октябрь укутал Глинище золотом листопада, а потом пришли ноябрьские дожди - долгие, нудные, когда сушиться негде и солнца не видно по неделям.
Настя эти месяцы работала не покладая рук. Уборка урожая - дело святое, тут уж не до гулянок. Картошка, свёкла, морковка, капуста - всё нужно было собрать, перебрать, убрать в погреб, чтобы до весны хватило. Отец с утра до ночи в полях, мать по хозяйству, Настя - и там, и тут. Руки к вечеру гудели, спина болела, но она не жаловалась. Такая уж доля деревенская - осенью работы больше всех.
Леонид помогал чем мог. То прибежит после уроков, предложит картошку перетаскать, то дров наколет, то воды принесёт. Иван Савельич, Настин отец, поначалу косился - городской, чай, барин, что с него взять? - но быстро понял: парень работящий, не гнушается никакого дела. А это в деревне ценилось превыше всего.
— Ничего мужик, - сказал он как-то за ужином. - Руки на месте, голова варит. Такого не стыдно и в зятья взять.
Настя покраснела до корней волос, мать толкнула отца в бок:
— Ты чего, Иван, людей не спросясь в зятья записываешь? Пущай сперва сами разберутся.
— А чего разбираться? - пожал плечами отец. - Дело молодое, само разберётся.
Но Настя с Леонидом не спешили. Встречались часто - то у него в комнате у тётки Марьи, то у Насти, когда родители уходили по делам. Сидели, пили чай, разговаривали. О чём только не переговорили за эти месяцы! О книгах, о жизни, о войне, о детстве, о мечтах. Леонид рассказывал про город, про институт, про то, как трудно было после отца - кормильца в семье не стало. Настя слушала, кивала, а иногда и сама рассказывала - про деревню, про работу, про то, как маленькой была, как в войну голодно жили, как выживали.
Отношения у них были... странные, если со стороны глянуть. Вроде бы и вместе, а вроде бы и нет. Никаких обещаний, никаких разговоров о будущем. Просто сидели рядом, просто говорили, просто радовались друг другу. Тётка Марья качала головой:
— И чего вы тянете, молодые? Любите - женитесь. Не любите - расходитесь, пока не присохли друг к другу.
— А мы не знаем, тёть Марь, - честно отвечал Леонид. - Вроде бы и тянет, а вроде бы и страшно. Вдруг ошибёмся?
— Эх, вы, - вздыхала старуха. - Всё-то вы боитесь. А жизнь она одна. Пока будете бояться - мимо и пройдёт.
Но они не боялись. Просто наслаждались тем, что есть. Каждой встречей, каждым разговором, каждым взглядом.
А тут и зима подоспела. В декабре ударили морозы, засыпало снегом так, что к утру сугробы под окнами вырастали по пояс. Работы в огороде не стало - всё спит под снегом до весны. Настя наконец-то могла вздохнуть свободно.
Теперь её любимым занятием стало сидеть у окна зимними вечерами. За окном - темень, метель метёт, снег в стекло бьётся, а в избе тепло, печка гудит, лампа керосиновая горит ровным жёлтым светом. Настя садилась поближе к свету, брала в руки вышивку и выводила узор за узором. Руки помнили каждое движение - мать научила ещё в детстве. Вышивала она красиво, аккуратно, с душой. То рушник, то наволочку, то скатёрку - всё в дом пригождалось.
А рядом, на лавке, пристраивались Петька с Манькой. Им спать было рано, а сидеть тихо - скучно. Настя это знала и всегда находила для них дело. Но чаще всего - читала вслух.
Книги она брала в деревенской библиотеке - маленькой, тесной, зато с душой. Тётка Нюра, библиотекарша, всегда откладывала для Насти что-нибудь интересное: Пушкина, Тургенева, а иногда и что-то из новенького, послевоенного. Настя читала жадно, запоем, а потом пересказывала младшим.
— Ну, сегодня что будем читать? - спрашивала она, усаживаясь поудобнее.
— Про войну! - требовал Петька. - Про танки!
— Про принцесс! - капризничала Манька. - Чтоб красиво!
Настя смеялась, открывала книгу и начинала читать. Голос у неё был тихий, певучий, она и сама увлекалась, входила в роль, и дети замирали, слушая. Мать из кухни поглядывала, улыбалась. Хорошо у них, ладно.
— Насть, а ты сама не хочешь учиться дальше? - спросил как-то Леонид, когда зашёл вечером на огонёк. - В город поехать, в институт?
Они сидели у окна, пили чай с малиновым вареньем. За окном мело, вьюжило, а в комнате было тепло и уютно.
Настя задумалась, помешала ложечкой в чашке.
— Не знаю, - ответила честно. - Наверное, нет. Мне тут хорошо. Дом, семья, вы... - Она запнулась, покраснела, но продолжила: - Деревня моя, родная. Я без неё не могу. Как дерево без земли.
— А как же город? Там интересно, там театры, музеи, люди...
— Знаю, - кивнула Настя. - Ты рассказывал. Но я, наверное, не городская. Мне тут воля нужна, простор. Чтоб поле видеть, чтоб речку, чтоб небо над головой. В городе мне тесно будет.
Леонид смотрел на неё и думал: какая же она настоящая. Не гонится за модой, не рвётся в столицы, не мечтает о красивой жизни. Ей бы дом, семью, работу на земле - и счастье. И от этой её простоты и глубины у него самого на душе становилось тепло и спокойно.
— А ты? - спросила Настя. - Ты не хочешь обратно в город?
— Не знаю, - честно ответил Леонид. - Раньше хотел. А теперь... теперь не знаю. Тут тоже хорошо. Другая жизнь, но хорошая. И ты тут.
Они замолчали. В тишине было слышно, как потрескивает печка, как завывает ветер за окном, как тикают старые ходики на стене. Хорошо было молчать вместе. Неловкости не было, только тепло и покой.
Петька с Манькой уже спали за перегородкой, мать ушла к соседке, отец чинил сбрую в сарае. Они были одни. И это было правильно.
— Насть, - тихо сказал Леонид. - А ты не жалеешь? Что мы так медленно всё? Что не спешим?
Она подняла на него глаза, улыбнулась:
— Не жалею. Всему своё время. Если судьба - никуда не денется. А если нет - так хоть обвенчайся завтра, толку не будет. Пусть так идёт, как идёт.
Леонид взял её руку в свою, сжал осторожно:
— Умная ты. И добрая. И красивая.
— Красивая? - усмехнулась Настя. - Вон, Тоська вон какая видная, а я...
— Тоська - пустое, - перебил Леонид. - В ней блеску много, а внутри пустота. А в тебе - свет. Я его сразу увидел.
Настя покраснела, опустила глаза. Но руку не отняла.
— Ладно, - сказала она. - Поздно уже. Иди, а то тётка Марья волноваться будет.
— Пойду, - вздохнул Леонид. - Завтра увидимся?
— Увидимся.
Он ушёл, а Настя долго сидела у окна, глядя в темноту, где метель заметала его следы. На душе было тепло и спокойно. Зима - это хорошо. Зимой можно не спешить, можно просто быть рядом, можно ждать весны.
А весна придёт - там видно будет.
После того зимнего вечера, когда они так долго сидели вдвоём, Леонид проводил Настю до самого дома. Не то чтобы она боялась идти одна - в Глинище все друг друга знали, темнота не таила опасностей. Просто ему не хотелось отпускать её. Хотелось продлить этот вечер, этот разговор, это тепло, что разливалось в груди, когда она была рядом.
Они шли медленно, хотя идти было всего ничего - через два двора. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щёки, а они всё стояли у калитки, не решаясь попрощаться.
— Замёрзнешь, - сказала Настя, кутаясь в платок.
— Не замёрзну, - улыбнулся Леонид. - Я закалённый.
— Городские небось всё в тепле сидят, - усмехнулась она. - Какая закалка?
— А я не простой городской. Я особенный.
Настя рассмеялась - легко, звонко, и этот смех отозвался в нём чем-то тёплым и радостным.
— Ладно, особенный, иди давай. Завтра увидимся?
— Завтра обязательно.
Он дождался, пока она скроется за дверью, и только потом пошёл к себе. Всю дорогу улыбался, и тётка Марья, увидев его таким, только головой покачала:
— Влюбился, сокол. По глазам вижу.
— Влюбился, тёть Марь, - не стал отпираться Леонид. - И ничего с этим не поделать.
— А кто ж велит делать? - усмехнулась старуха. - Люби на здоровье. Только не тяни резину, а то уведут девку.
— Кто уведут? - нахмурился Леонид.
— А мало ли? Вон, Тоська вокруг тебя вьётся, не одна она. А Настька скромная, но видная. Глаз да глаз.
Леонид задумался, но решил не накручивать себя. Всему своё время.
Следующие несколько дней он заходил к Насте почти каждый вечер. То книгу новую принесёт из школьной библиотеки, то просто так, посидеть, поговорить. Настя уже не смущалась так, как раньше, но щёки всё равно розовели, когда он входил.
— Опять вы, Леонид? - шутливо ворчала мать. - Прямо как родной уже.
— А я и есть почти родной, - улыбался он в ответ. - Чем помочь?
Помогал он охотно. То дров принесёт, то воды натаскает, то с Петькой уроки сделает. Петька его обожал - ещё бы, городской учитель, почти как свой, сидит рядом и объясняет задачки. Манька тоже привыкла, забиралась к нему на колени и просила почитать.
— Вы прямо как жених ходите, - сказала как-то мать, но без злобы, скорее с надеждой.
— А я и не против, - серьёзно ответил Леонид. - Если Настя захочет.
Настя, услышав это из-за перегородки, покраснела так, что хоть в снег ныряй. Но промолчала.
Однажды вечером он застал её за вышивкой. Настя сидела у окна, склонившись над пяльцами, и тонкая иголка мелькала в её пальцах, оставляя за собой ровные стежки. За окном мело, в комнате горела лампа, и она была такая домашняя, такая уютная в этом свете, что у Леонида перехватило дыхание.
— Красиво, - сказал он, присаживаясь рядом. - Ты всё умеешь?
— Не всё, - улыбнулась Настя. - Но вышивать мама научила. Это легко.
— Легко? - усомнился Леонид. - Да тут, наверное, год учиться надо.
— Хочешь попробовать? - вдруг предложила она, и глаза её озорно блеснули.
— Я? - опешил он. - Мужик с иголкой? Да надо мной вся деревня смеяться будет.
— А мы никому не скажем, - заговорщически шепнула Настя. - Давай, не бойся. Это ж не страшно.
Она сунула ему в руки пяльцы, вдела нитку в иголку и показала, куда тыкать. Леонид взял иголку неуклюже, как медведь, пытающийся подобрать ягоду. Первый стежок вышел кривой, второй - ещё кривее, на третьем нитка запуталась узлом.
— Ой, не могу, - засмеялась Настя, глядя на его мучения. - Ты как будто дрова рубишь, а не вышиваешь.
— А я и рублю обычно, - обиженно сказал Леонид, но в глазах его плясали смешинки. - Ты сама виновата, зачем предложила. Теперь я опозорен на всю жизнь.
— Ничего, - успокоила Настя, разбирая узел. - Второй раз получится лучше. Ты главное не спеши. Иголка - она ласку любит, нежность. Вот так, смотри.
Она взяла его руку в свою и показала, как нужно делать стежок - медленно, аккуратно, с душой. Леонид замер - не от вышивки, а от её прикосновения. Рука у неё была тёплая, чуть шершавая от работы, но такая родная, что хотелось держать и не отпускать.
— Получается, - шепнула Настя, глядя на его старания.
— Ага, - кивнул он, глядя не на вышивку, а на неё.
Она поймала его взгляд, смутилась, отпустила руку. Но тепло осталось.
— Ладно, - сказала она, отворачиваясь к окну. - Хватит на сегодня. А то ты мне все нитки перепутаешь.
— Я ещё приду, - пообещал Леонид. - Учиться.
— Приходи, - улыбнулась она. - Я всегда рада.
Три недели пролетели незаметно. Праздники отшумели - Новый год встретили скромно, в кругу семьи, но Леонида пригласили, и он сидел за одним столом с Настиными родителями, чувствуя себя почти своим. Потом было Рождество, Святки, девушки гадали, Настя смеялась и отказывалась, но в шутку бросила валенок - и носок валенка указал на дом тётки Марьи. Все засмеялись, а Настя покраснела.
А после праздников, когда жизнь вошла в обычную колею, к Леониду снова подошла Тоська. Он возвращался из школы, нёс стопку тетрадей, и думал о том, как вечером пойдёт к Насте - они договаривались вместе читать новую книгу. И тут - она. Как из-под земли выросла.
— Здравствуй, Леонид, - пропела Тоська, преграждая дорогу. - Давно не виделись. Что это ты к нам не заходишь? Загордился?
— Здравствуй, - кивнул он сдержанно. - Работы много. Школа, тетради...
— Ага, школа, - усмехнулась Тоська. - А к Настьке, значит, ходишь? Я видела. Каждый вечер почти. Свататься, что ли, собрался?
Леонид вздохнул. Разговор этот был неизбежен, и он это понимал.
— Тось, давай сразу к делу, - сказал он устало. - Что ты хочешь узнать?
Она прищурилась, поправила платок:
— Хочу узнать, что у вас с ней? Вы просто знакомые, как ты раньше говорил? Или уже что-то большее?
Леонид помолчал. Вспомнил Настю - её улыбку, её смех, её руки, тёплые и заботливые. Вспомнил, как она вышивает, как читает вслух младшим, как краснеет, когда он говорит ей что-то ласковое. И понял - хватит скрывать. Хватит этих «просто знакомы».
— Мы встречаемся, - сказал он твёрдо, глядя Тоське прямо в глаза. - Мы с Настей встречаемся. И я очень надеюсь, что это надолго. Навсегда.
Тоська замерла. Глаза её округлились, рот приоткрылся - она явно не ожидала такого ответа. Думала, будет, как раньше - отговорки, уклончивые фразы. А тут - прямо, честно, в лоб.
— Что? - выдохнула она. - Встречаетесь? С Настькой? С этой... - Она запнулась, подбирая слова. - Да что ты в ней нашёл? Она же серая, незаметная, ни поговорить, ни... ничё. А я? Я вон какая! Чего тебе не хватает?
Леонид покачал головой:
— Тось, ты красивая, спору нет. Но дело не в красоте. Ты не видишь дальше своего носа. А Настя - видит. Она добрая, настоящая, глубокая. С ней можно молчать - и не скучно. С ней можно говорить - и не наговориться. Она - как свет в окне. А ты... ты просто фонарь. Ярко, но холодно.
Тоська побелела от злости. Губы её задрожали, но не от обиды - от ярости.
— Слепой, - прошипела она. - Ты слепой, как крот! Променять меня на какую-то замарашку, которая только и умеет, что картошку чистить да книжки читать! Ну и пожалуйста! Сиди со своей Настькой, грейся у её окошка!
Она резко развернулась и пошла прочь, высоко подняв голову, но походка выдавала - задела её эта новость, крепко задела. Уйдя за угол, она остановилась, перевела дух, а потом побежала к подружкам - выкладывать, жаловаться, поливать грязью и Леонида, и Настю.
— Слепой, говорю вам! - кричала она, влетая в избу к Клавке. - Совсем слепой! Настьку эту убогую выбрал, а на меня и не глянул! Да что я, хуже её? Да я...
— Да ладно тебе, - лениво отмахнулась Клавка, хотя в глазах её тоже мелькнула зависть. - Подумаешь, учитель. Мало ли мужиков на свете?
— Мало, - всхлипнула Тоська. - Таких мало. Красивый, умный, городской... А он - к ней. К этой... тихоне. За что?
Но ответа не было. И не могло быть. Потому что не понять Тоське того, что понял Леонид. Не увидеть ей того, что увидел он.
А он стоял посреди улицы, смотрел вслед удаляющейся Тоське и чувствовал только одно - облегчение. Сказал. Наконец-то сказал правду. И пусть теперь вся деревня знает.
Вечером он пришёл к Насте. Она сидела у окна, вышивала, как всегда. Подняла глаза, улыбнулась - и в этой улыбке было столько света, что у него сердце зашлось.
— Ты чего такой сияющий? - спросила она.
— Сказал сегодня одной... - Леонид сел рядом, взял её руку. - Сказал, что мы встречаемся. Надеюсь, ты не против?
Настя замерла. Потом щёки её залились румянцем, и она тихо, счастливо рассмеялась:
— Не против.
— А ещё я сказал, что ты - свет в моём окне. И что я тебя люблю.
— А это уже слишком, - прошептала она, пряча лицо у него на плече. - Так нельзя. Я сейчас умру от счастья.
— Не смей, - сказал он серьёзно. - Ты мне живая нужна. Надолго. Навсегда.
И в этой тёплой зимней тишине, под потрескивание печки и завывание метели за окном, они сидели вдвоём, и это было правильнее всего на свете.
Продолжение следует
