Я увидела, как она стоит в дверях моей спальни — спина прямая, руки скрещены на груди, и этот взгляд. Тот самый, которым она смотрела на меня в детстве, когда я случайно разбивала её любимую чашку или брала без спроса помаду. Только сейчас мне тридцать два, а ей тридцать пять, и мы обе давно выросли из той квартиры, где делили комнату на двоих.
— Собирайте вещи и убирайтесь из моего дома, — тихо, но с угрозой в голосе проговорила Лена.
Я замерла с полотенцем в руках. Только что вышла из душа, волосы ещё мокрые, на полу капли воды. За окном моросил октябрьский дождь, и в комнате пахло сыростью и яблочным пирогом, который Лена испекла утром. Для своих детей, не для меня.
— Что? — я не поняла. Вернее, поняла слова, но не могла соединить их в одну картину.
— Ты меня прекрасно слышала. — Лена шагнула в комнату, и я заметила, что её пальцы дрожат. Она всегда так — когда злится по-настоящему, руки выдают. — Три месяца. Три месяца я жду, что ты найдёшь работу, снимешь жильё, начнёшь жить своей жизнью. А ты?
Я опустилась на кровать. Та самая кровать, на которой спала последние девяносто дней, после того как Максим выгнал меня из нашей квартиры. Нашей, смешно. Его квартиры, на которую я даже не была вписана в документы, хотя прожила там пять лет и вкладывала деньги в ремонт.
— Лен, я же ищу. Ты знаешь, что ищу.
— Знаю. — Она присела на край стула у окна, но спины не расслабила. — Знаю, что ты ходишь на собеседования. Знаю, что тебе отказывают. Но я также знаю, что вчера ты целый день лежала в этой комнате и смотрела в потолок. А позавчера устроила истерику Мише, когда он случайно включил твой ноутбук.
Миша — её младший, семь лет. Хороший мальчишка, просто любопытный. Я действительно наорала на него, потому что на экране была открыта переписка с Максимом. Та самая, где он объяснял, почему я должна съехать. Коротко: нашёл другую, помоложе, без «вечного недовольства жизнью».
— Извинилась же, — пробормотала я.
— Дело не в извинениях. — Лена встала, подошла к окну. Дождь усилился, капли барабанили по подоконнику. — Дело в том, что ты разваливаешься. И тянешь за собой всех нас.
Я хотела возразить, но она подняла руку:
— Дети спрашивают, почему тётя Оля всё время грустная. Андрей молчит, но я вижу — он устал. Устал от того, что в доме постоянное напряжение. Я устала, Оль. Устала быть твоей жилеткой, психологом и спонсором.
Спонсором. Слово резануло. Я не брала у них денег. Ну, почти. Пару раз попросила на проезд, один раз на лекарства. Мелочь.
— Я отдам, — сказала я.
— Не в деньгах дело! — Лена повернулась, и я увидела, что у неё красные глаза. Она плакала. До этого разговора, наедине с собой. — Дело в том, что ты сдалась. Ты легла и решила, что мир тебе должен. Что я тебе должна.
— Я не так думаю.
— Правда? А как тогда? Ты приехала сюда в июле с одной сумкой и словами «на пару недель». Сейчас октябрь. Твои вещи заняли половину кладовки, ты спишь в комнате, которую мы обустраивали для гостей, и каждый вечер я слышу, как ты рыдаешь в подушку. Думаешь, это легко? Смотреть, как твоя младшая сестра медленно тонет и не даёт себя спасти?
Я молчала. Потому что она была права. Я действительно тонула. После Максима будто выдернули стержень, на котором всё держалось. Работу я потеряла ещё до разрыва — сокращение, кризис, стандартная история. Потом он. Потом я осталась одна, без денег, без крыши, без планов. И побежала к Лене, потому что больше бежать было некуда. Родители умерли шесть лет назад, друзья разбежались — кто в свою жизнь, кто просто устал от моих жалоб.
— Что ты хочешь? — спросила я. — Чтобы я ушла прямо сейчас? На улицу, под дождь?
Лена вздохнула:
— Я хочу, чтобы ты очнулась. Нашла хоть какую-то работу — не обязательно в офисе. Официанткой, продавцом, курьером. Да хоть уборщицей. Сняла комнату. Начала жить. Потому что сейчас ты не живёшь, Оль. Ты существуешь за мой счёт и делаешь вид, что это временно.
— Мне тридцать два, — прошептала я. — Кому я нужна курьером?
— А кому ты нужна вот такая? — Лена указала на меня рукой. — Жалкая, сломленная, без искры в глазах. Думаешь, Максим тебя бросил просто так? Он бросил тебя, потому что ты перестала быть собой. Ты превратилась в тень, которая ждёт, когда ей дадут разрешение жить.
Это было жестоко. И правда. Я помнила себя в двадцать пять — смешливую, дерзкую, ту, что могла за словом в карман не лезть. Максим влюбился именно в неё. А потом я начала подстраиваться. Под его график, его друзей, его представления о том, какой должна быть женщина рядом. И в какой-то момент просто исчезла. Осталась оболочка.
— Я не знаю, как, — призналась я.
Лена села рядом. Положила руку мне на плечо.
— Я тоже не знаю. Но ты должна попробовать. Не здесь, не в моём доме. Понимаешь? Здесь ты в безопасности, и это плохо. Здесь ты можешь ничего не делать, и никто тебя не выгонит. Ну, почти. — Она попыталась улыбнуться, но получилось криво. — Мне нужна моя сестра обратно. Та, которая в шестнадцать лет сбежала из дома на концерт и вернулась в пять утра с фонарём под глазом и счастливой улыбкой.
Я тоже попыталась улыбнуться. Не вышло.
— Неделя, — сказала Лена. — Даю тебе неделю. Найди работу, любую. Найди комнату, хотя бы на окраине. Если не справишься — помогу деньгами на первое время, но жить здесь больше не сможешь.
Она встала и вышла, закрыв за собой дверь. Я осталась сидеть на кровати, слушая, как дождь стучит по стеклу. В кармане завибрировал телефон — сообщение от Максима. Он писал редко, только по делу. На этот раз просил забрать коробку с моими вещами, которую нашёл на антресолях.
Я удалила сообщение, не ответив. Потом открыла приложение с вакансиями. Пролистала несколько страниц. Официантка в кафе, продавец в магазин одежды, помощник флориста. Ничего, что требовало бы диплом экономиста и пять лет опыта в аналитике.
Выбрала три. Отправила резюме. Потом встала, вытерла лицо и начала собирать вещи. Не все — только самое необходимое. Одна сумка, как в июле.
Утром я ушла до того, как проснулись дети. Оставила записку на кухонном столе: «Спасибо. Я справлюсь». Не знала, правда ли это, но хотелось верить.
Лена нашла записку через час. Позвонила, но я не взяла трубку. Написала: «Не геройствуй. Звони, если что». Я ответила смайликом. Больше не было сил на слова.
Комнату я сняла через три дня — крошечную, на последнем этаже старого дома, с видом на стройку. Работу нашла ещё через два — помощник в цветочной мастерской, график плавающий, зарплата смешная. Но этого хватало на оплату жилья и еду.
По вечерам я училась заново быть собой. Включала музыку, которую любила в двадцать. Красила губы ярко-красной помадой. Смотрела в зеркало и пыталась узнать ту девчонку, что когда-то не боялась жизни.
Иногда получалось.