Я держала в руках пачку документов, которую Максим положил передо мной так аккуратно, словно это был торт на день рождения.
— Просто подпиши здесь и здесь, — он ткнул пальцем в две строчки. — Это формальность, Кать. Ты же понимаешь.
Я понимала. Понимала, что три года назад я вложила в покупку этой квартиры все деньги от продажи маминой однушки. Два миллиона четыреста тысяч — вся моя доля. Максим добавил свои полтора миллиона, и мы оформили жильё на него, потому что «так проще с налогами». Потому что я верила.
А сейчас он сидел напротив, и в его глазах не было даже неловкости. Только деловая сосредоточенность человека, который закрывает сделку.
— Какая формальность? — я перелистнула страницы. Юридический язык расползался перед глазами, но суть я уловила. Отказ от любых претензий на квартиру. Признание, что я никогда не вкладывала средства. Что проживала здесь временно, по доброй воле собственника.
— Мама сказала, что так будет правильно, — Максим потянулся к чайнику. — Мы же разводимся по-хорошему, зачем лишние споры? Ты снимешь себе что-нибудь, начнёшь новую жизнь. А квартира останется мне, как и должно быть.
Как и должно быть. Я посмотрела на него — на мужчину, с которым прожила пять лет. Он действительно верил в то, что говорил. Светлана Игоревна хорошо поработала за эти месяцы после нашего расставания.
— Максим, я вложила в эту квартиру все деньги матери.
— Ну, это ты так говоришь. — Он пожал плечами. — А документально ничего не подтверждается. Договор купли-продажи на моё имя. Я плательщик. Я собственник.
Я вспомнила, как мы стояли в офисе риелтора. Как я передавала ему наличные — аккуратные пачки, которые он потом отдал продавцу. Как радовались, что успели до повышения цен. Как я гладила обои в прихожей и думала: «Наша. Наша квартира».
Расписки я не брала. Зачем брать расписку с собственного мужа?
— Думал, я подпишу отказ от имущества в твою пользу? — я медленно разорвала первый лист пополам. Потом второй. Максим замер с чашкой в руке. — Наивно.
Бумага рвалась легко, с хрустом. Я складывала обрывки в аккуратную стопку посреди стола.
— Ты что делаешь?! — он вскочил. — Катя, это копии, но всё равно! Ты понимаешь, к чему это приведёт?
— К суду, — я оторвала последнюю страницу. — К экспертизе. К допросу твоей мамы, которая прекрасно помнит, как я продавала квартиру. К показаниям риелтора, который оформлял сделку и видел, чьи это были деньги.
Максим побледнел. Я встала, взяла сумку.
— У меня есть свидетели. Есть переписка, где мы обсуждали покупку и мой взнос. Есть выписка о продаже маминой квартиры ровно за два месяца до покупки этой. И есть очень хороший адвокат, который уже изучил все материалы.
Это была неправда — адвоката я нашла только вчера, и он пока просто выслушал мою историю. Но Максим этого не знал.
— Катя, давай по-человечески, — он протянул руку. — Ну зачем нам суды, разборки? Я готов компенсировать... что-то.
— Половину стоимости квартиры. По рыночной цене на сегодня.
Он сглотнул. За три года цены выросли почти вдвое.
— Это нереально. У меня таких денег нет.
— Тогда продавай квартиру, — я застегнула куртку. — Делим пополам. Или выкупай мою долю в рассрочку, я готова подождать. Но подписывать твои бумажки я не буду.
Я шла к двери, и сердце колотилось так, что, казалось, Максим должен был его слышать. Это был блеф. Частично. Адвокат сказал, что шансы есть, но дело сложное. Доказать вложение собственных средств без расписок — задача не из простых. Суд может затянуться на год, а может и закончиться ничем.
Но Максим этого тоже не знал.
— Подожди, — он догнал меня в прихожей. — Может, правда договоримся? Я поговорю с мамой, мы что-нибудь придумаем.
Я обернулась. Он стоял, сгорбившись, и впервые за эти месяцы выглядел растерянным. Не уверенным. Не правым.
— Максим, я не хочу тебя разорять, — сказала я тихо. — Я просто хочу вернуть то, что заработала моя мама. Она тридцать лет жила в той однушке. Копила, отказывала себе во всём. И эти деньги — всё, что у меня от неё осталось.
Он молчал, глядя в пол.
— Мой адвокат отправит тебе предложение, — я открыла дверь. — Подумай. У тебя есть неделя.
Вышла на лестничную площадку и только там выдохнула. Руки дрожали. Я достала телефон, набрала номер Игоря Викторовича — того самого адвоката.
— Добрый вечер. Помните, вчера я приходила на консультацию? Мне нужно составить досудебную претензию. Да, понимаю, что шансы не стопроцентные. Но попробовать стоит.
Лифт приехал. Я зашла внутрь, посмотрела на своё отражение в мутном зеркале. Испуганное, бледное лицо. Но не побеждённое.
Может, я и проиграю этот спор. Может, суд решит, что документы важнее слов. Но я хотя бы попытаюсь. Не подпишу отказ. Не соглашусь с тем, что пять лет жизни и все мамины сбережения — это просто «временное проживание по доброте собственника».
Телефон завибрировал. Сообщение от Максима: «Давай встретимся завтра. Без адвокатов. Поговорим нормально».
Я улыбнулась и написала: «С адвокатом. Или через адвоката».
Двери лифта открылись. Я вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо. Впереди были месяцы разбирательств, нервов, неизвестности. Но я шла вперёд, сжимая телефон, и знала одно: назад дороги нет. Только вперёд — к тому, что честно моё.