Мы сидели на кухне, перебирая эти каталоги с картинками, и казалось, что до нашей новой жизни рукой подать. Илья держал планшет, я — глянцевые буклеты. Солнце пробивалось сквозь тюль, и даже старые, потертые обои выглядели в этот момент празднично.
— Смотри, Вероник, вот этот вариант мне нравится. Городок небольшой, но аэропорт близко. И работа Ильдара, нашего будущего шефа, тоже там. Он уже все подготовил, помнишь?
— Помню, конечно! — Я улыбнулась. — Илья, это просто рай. Тишина, природа, чистый воздух. И никаких пробок, никаких бессмысленных совещаний, никаких вечных звонков от… ну, ты понимаешь от кого.
Илья отложил планшет и пододвинулся ко мне. Обнял крепко.
— Я сам уже не могу дождаться. Целый год мы планировали, собирали документы, учили язык. Ещё каких-то полгода, и мы там. Просто не верится.
— Илья, надо бы поговорить с мамой. Она опять звонила сегодня, спрашивала, когда мы к ней заедем. Я чувствую, что она что-то подозревает.
— Ой, Вероник, давай не будем пока, а? Она и так ворчит, что мы ее мало видим. Как будто я не работаю по десять часов в день, а потом еще и к тебе бегу, а не к ней.
— Вот именно, к тебе. А не к нам, — поправила я его. — Мы же семья, Илья. У нас свои планы. И если она не узнает сейчас, то потом будет только хуже.
Илья вздохнул.
— Ну ладно. Сегодня вечером после работы заедем. Только ты уж помягче с ней, хорошо? Она у меня одна, ты же знаешь.
Я кивнула, хотя внутри все сжималось. Свекровь, Надежда Петровна, всегда была против любых наших самостоятельных решений. Особенно, если они касались ее сына. Илья был ее единственным ребенком, а я, Вероника, невестка, была для нее, кажется, главной соперницей.
Через пару часов мы уже сидели на ее кухне, пахнущей ванилью и чем-то старым, как и сама Надежда Петровна. Она подала чай с малиновым вареньем и пирог с яблоками.
— Ну что, детки? Совсем меня забыли? Даже позвонить некогда. А я вот пирожок испекла. Ешьте, худышки.
— Мам, мы не худышки, мы работаем много, — Илья попытался улыбнуться.
— Работать? Да куда вы столько работаете? Всё деньги да деньги. А для чего? Для кого? Я вот в вашем возрасте уже о детях думала. А вы всё карьеру строите.
Я поперхнулась чаем. Эта тема всегда была больной.
— Надежда Петровна, мы же вам объясняли, что сначала хотим встать на ноги, а потом уже думать о детях. Мы хотим дать им все самое лучшее, чтобы не жить от зарплаты до зарплаты.
— Что, значит, я вам ничего не дала? — Она резко повернулась ко мне. — Я Илью на ноги поставила, одна, без отца. Всё для него делала, последнюю копейку отдавала. А ты что? Появилась, и сын меня совсем забыл.
— Мам, ну что ты начинаешь? — Илья попытался разрядить обстановку. — Вероника не это имела в виду. Мы просто хотим кое-что тебе сказать.
Надежда Петровна сложила руки на груди.
— Ну, говорите. Что там еще у вас? Яблочки, наверное, купить забыли, вот и приехали.
— Мам, мы с Вероникой приняли решение. Мы переезжаем. В другую страну.
Надежда Петровна замерла. Чашка в ее руке задребезжала.
— Что? Какой переезд? Куда это вы собрались?
— В Канаду, мам. Там Илье предложили очень хорошую должность. Это наш шанс начать все сначала, жить спокойно, без суеты. Мы уже почти год всё планируем. Документы готовы, квартиру начали продавать.
— Продавать квартиру? Мою, наверное, решили продать?! Чтобы на мои похороны хватило, да?
— Мам, ну что ты такое говоришь! — Илья подскочил. — Свою, нашу квартиру. А ты при чем?
— Как при чем? А я? Вы что, меня тут одну оставите? В старости лет? Чтобы я тут загнулась без вас, да? А потом по прилету на похороны? Что ж, так и скажите: мать нам не нужна, мать обуза.
Я почувствовала, как закипаю. Это ее извечное «мать-обуза».
— Надежда Петровна, это не так! Мы будем приезжать, звонить, помогать. Сейчас есть все возможности, чтобы общаться, даже на расстоянии.
— Общаться? — Она засмеялась нервно. — Да вы сейчас раз в месяц звоните, а там и вовсе забудете! Нет, этого не будет! Я не отпущу тебя, сынок. Я не позволю тебе уехать. Кому я нужна тут буду?
Илья, как всегда, смягчился. Его лицо стало виноватым.
— Мам, ну послушай. Это же для нас шанс. Для нас обоих. И для твоего будущего внука, которого ты так ждешь.
— Внук? Да какой там внук! Пока вы туда-сюда наездитесь, я уже и не дождусь. Нет, Илья. Я не могу. Не уезжай. Подумай обо мне.
Мы просидели так еще часа два. Она плакала, Илья уговаривал, я пыталась объяснить. Ничего не помогало. Ушли мы поздно ночью, вымотанные и опустошенные.
— Ну вот, Вероник, видишь? Я же говорил. Она не согласится, — Илья был подавлен.
— Она и не должна соглашаться, Илья. Это наша жизнь. Наше решение. Мы взрослые люди. Она не имеет права решать за нас.
— Легко тебе говорить, Вероник. Ты не знаешь, как это, когда мама одна. Ей правда тяжело. Я ее понимаю.
— А меня ты понимаешь? Мы год к этому шли! И что теперь, из-за ее слез все бросить? Нет, Илья. Мы должны быть твердыми. Мы уедем. Так или иначе.
Еще почти полгода прошли в этой атмосфере. Мы готовили документы, параллельно уговаривая Надежду Петровну. Она была неприступна, звонила каждый день, то плакала, то угрожала. Мы уже почти получили визы. Квартира была продана, деньги лежали на счету. До отъезда оставалось меньше двух месяцев.
— Вероника, мне звонила мама, — голос Ильи в трубке был напряжен. — Она просит срочно приехать. Что-то случилось.
— Что случилось? Надежда Петровна наконец-то согласилась нас отпустить? — Мой голос был полон сарказма.
— Нет, Вероник. Она говорит, что ей плохо. Очень. Какой-то врач приезжал.
Мы поехали к ней. Надежда Петровна сидела на диване, бледная, похудевшая. Вокруг нее суетилась соседка, тетя Катя.
— Ой, Илюшенька, сыночек мой! — Она протянула к нему руки, и он бросился ее обнимать. — Как же я рада, что ты приехал. Мне так плохо.
— Мам, что случилось? Что за врач приезжал?
— Да вот, Катерина Петровна вызвала. Мне ночью так плохо стало, думала, конец мой пришел. Сердце жмет, дышать нечем. Врач осмотрел… Говорит, что-то с кровью. Редкое заболевание. Неизлечимое.
Тетя Катя, полная, добродушная женщина, вздохнула.
— Да, Илья. Надежда Петровна совсем плоха. Врач так и сказал: нужен постоянный уход. Иначе никак. Там что-то с иммунитетом, редкое очень. Лечения почти нет.
У меня внутри все оборвалось. Неизлечимое? Редкое? Прямо сейчас, когда мы почти у цели?
Илья побледнел. Его мечта, наша мечта, разбивалась на глазах. Я видела, как он борется внутри себя.
— Мам, ну как же так? А что за болезнь? Какие анализы? Мы поедем к лучшим врачам! В Москву, в Германию!
— Куда там ехать, сынок? Врач сказал, уже поздно. Только поддерживающая терапия. И уход. Постоянный. Мне ведь теперь и готовить тяжело, и убирать. Слабость такая, что и встать не могу.
Илья посмотрел на меня. В его глазах читались боль, растерянность и вина.
— Вероника… Мы не можем так просто уехать.
— Илья, мы должны все проверить. Нам нужен независимый врач. Мы не можем верить только словам соседки и какого-то приходящего доктора.
— Какой независимый? Вы что, мать в ее состоянии потащите по больницам? Она и так еле держится! — Надежда Петровна снова начала плакать. — Вы что, хотите меня доконать, пока я еще жива?
— Надежда Петровна, никто вас не хочет доконать, — я старалась сохранять спокойствие. — Просто нужно уточнить диагноз. Это же важно.
— Какой еще диагноз? Мне и так ясно, что мне плохо! Оставьте меня в покое!
Илья обнял ее. Он уже принял решение. Я это видела.
— Мам, не волнуйся. Я никуда не уеду. Мы останемся. Я буду ухаживать за тобой.
Мой мир рухнул. Все наши планы, все накопления, все усилия — все это превратилось в прах. Мы вернулись домой в полной тишине. Я не знала, что сказать.
— Илья, ты что, серьезно? — Я еле выдавила из себя слова. — Мы бросим все? Из-за этого?
— Вероник, как я могу ее оставить? Она же моя мать! Она умирает! Я не могу бросить ее одну в такой момент!
— Но она не хочет обследоваться, не называет врача, не показывает документы! Это же странно, Илья!
— Это не странно, это шок, Вероник. Ей тяжело, она не хочет думать о болезнях. Ей нужно наше внимание, наша любовь. Тем более теперь.
— А наша мечта? Наша новая жизнь? Что с ней, Илья? Ты просто так от этого откажешься?
— Мы отложим. На время. Пока маме не станет лучше. Или… ну, ты понимаешь. Потом уедем. Конечно, уедем. Просто сейчас я не могу иначе.
И он не смог. Наши билеты были аннулированы, квартира, которую мы собирались снимать в Канаде, была отказана. Наше будущее повисло в воздухе.
Следующие полгода превратились в кошмар. Илья проводил почти все вечера у мамы. Я тоже старалась помогать: готовила ей еду, иногда оставалась на ночь. Но с каждым днем мои подозрения крепли.
— Мам, как ты себя чувствуешь сегодня? — спрашивал Илья по телефону. — Опять болит? Спина? А вчера живот болел. Что-то часто симптомы меняются, тебе не кажется?
— Ой, сыночек, да как же тут хорошо себя чувствовать? Я ведь помираю! Ты что, не видишь? Мне то одно болит, то другое. Это же редкость, понимаешь? И так бывает, когда болезнь прогрессирует.
Я наблюдала за Надеждой Петровной. В те дни, когда Илья был на работе, а я приходила ее навестить, она часто лежала, стонала, еле шевелилась. Но стоило Илье зайти в дверь, она тут же начинала жаловаться, просить принести ей воды, поправить подушку.
Однажды я пришла к ней неожиданно. Илья должен был задержаться на работе, и я решила заскочить одна, отнести ей свежий бульон. Дверь была приоткрыта. Я услышала смех. Смех Надежды Петровны.
Заглянув на кухню, я увидела ее. Она сидела за столом с тетей Катей. У них были огромные тарелки пельменей. И бутылка вина. Надежда Петровна громко смеялась, размахивая руками.
— Да что ты, Катюш! Конечно, я ему не сказала, что сама сбегала в магазин! А то он тут же начнет причитать. Пусть думает, что я еле хожу! Зато какой он у меня заботливый стал, а? Забыть меня совсем хотел, а тут! Ухаживает, как родной. И от Вероники этой его отвадила на время!
Я стояла, как вкопанная. Пельмени. Вино. Смех. И этот ужасный обман. Тетя Катя, заметив меня, поперхнулась. Надежда Петровна тут же побледнела, ее глаза расширились.
— Вероника? Ты… ты что тут делаешь?
В ту же секунду она схватилась за сердце, ее лицо перекосилось от боли. Голос стал слабым, почти шепотом.
— Ох, Вероника… как же мне плохо… Ты меня напугала… чуть сердце не остановилось… Катя, воды… таблеток…
— Вам пельменей с вином не хватило, Надежда Петровна? Может, сразу скорую вызвать? — Мой голос дрожал от гнева.
Я развернулась и вышла, не дожидаясь ответа. Дома я не могла найти себе места. Мне нужно было с кем-то поговорить, иначе я сойду с ума. Я набрала номер подруги, Оли.
— Алло, Оля? Привет. Есть минутка? Мне срочно нужно тебе выговориться, иначе я взорвусь.
— Вероника! Конечно, проходи. Только что чай поставила. Что случилось? У тебя голос такой, будто ты призрака увидела.
Мы сидели на ее уютной кухне. Оля налила мне мятного чая, но я не могла пить. Я рассказала ей всё, с самого начала. Про планы, про Надежду Петровну, про ее «болезнь», про пельмени, вино и смех за кухонным столом.