Сын позвонил мне в среду вечером. Я как раз жарила котлеты — стояла у плиты, волосы собраны кое-как, фартук в муке. Телефон лежал на подоконнике, и когда он завибрировал, я покосилась на экран и увидела: «Артём».
Вытерла руки о фартук. Взяла трубку.
— Мам, — сказал он, — нам нужно поговорить.
У меня внутри что-то сжалось. Вот это «нам нужно поговорить» — оно никогда не предвещает ничего хорошего. Так не начинают разговоры про погоду или про то, не надо ли чего купить в магазине.
— Говори, — сказала я. Переворачивая котлету. Рука не дрожала. Я вообще умею себя держать в руках.
— Она нашла меня. Через соцсети. Мы уже три месяца общаемся...
Я молчала секунду. Две.
— Она — это мама твоя, я правильно тебя понимаю?
Пауза.
— Ну… да.
Котлета всё-таки подгорела. Я не пошевелилась.
Антонина . Тоня. Я знала о ней всё и одновременно почти ничего.
Знала, что ей было двадцать два, когда она оставила Артёма в больнице. Написала отказную на третий день после родов — ровным почерком, как потом сказала мне воспитательница в детдоме, без слёз. Просто подписала бумагу и ушла.
Знала, что она была откуда-то из Саратова. Что отец ребёнка исчез ещё во время беременности. Что жить ей было негде и не на что.
Это всё, что я знала. Остальное додумывала сама — иногда с жалостью, иногда с такой злостью, что становилось стыдно.
Артёму я говорила просто: твоя мама не смогла тебя оставить у себя, потому что ей было очень тяжело. Это не значит, что она тебя не любила. Иногда люди делают больно не потому что злые, а потому что растерянные.
Он кивал. Маленький, серьёзный.
— А ты меня не отдашь? — спросил он однажды. Ему было пять.
— Никогда, — сказала я. — Даже не думай об этом.
Он обнял меня и побежал играть дальше.
Я забрала его из детдома в три года. Не потому что не могла иметь детей — могла, просто не сложилось с мужем, потом с жизнью, потом как-то само собой получилось, что мне уже тридцать восемь и я одна. Подруга однажды сказала: «Лен, ты же всегда хотела ребёнка. Чего ждёшь?»
Я пошла в детдом через месяц после этого разговора.
Артёма я увидела в группе сразу — он сидел в углу и очень сосредоточенно ломал игрушечную машинку. Не из злости, а из любопытства — изучал, как устроена. Воспитательница сказала: «Этот всё разбирает». Я присела рядом и спросила:
— Интересно?
Он посмотрел на меня исподлобья.
— Там мотор должен быть. А его нет. Обманули.
Я засмеялась. Он не засмеялся — только серьёзно кивнул, как будто мы обсудили важное дело.
Через полгода я забрала его домой.
Двадцать лет он был моим — это много и мало одновременно.
Это ветрянка в шесть лет, когда он орал, что я специально мажу его зелёнкой, потому что хочу сделать из него крокодила. Это первый класс и слёзы в сентябре — не его, мои, в машине, пока он гордо шёл в школу с огромным ранцем. Это драка во втором классе, когда какой-то мальчик сказал ему, что он «детдомовский» — Артём разбил ему нос, и мне пришлось краснеть перед учительницей, хотя внутри я думала: правильно сделал.
Это каши по утрам, которые он ненавидел и всё равно ел. Это простуды, двойки, первая любовь в четырнадцать лет — пришёл домой красный как рак и сказал «мам, мне нравится одна девочка», и я сделала серьёзное лицо, хотя хотелось плакать от нежности. Это его семнадцать лет и первый запах сигарет от куртки — поругались тогда так, что он неделю не разговаривал. Потом помирились.
Это всё — моё. Двадцать лет моей жизни, и я ни секунды об этом не жалею.
Тоня написала ему в ноябре. Нашла через общих знакомых — Артём не скрывал, что он из Саратовской области, а Тоня, видимо, помнила детдом.
Три месяца они общались, пока я думала, что у сына всё хорошо.
Когда он мне позвонил — я не устроила сцену. Я очень этим горжусь, если честно.
Сказала только:
— Ты имеешь право знать, откуда ты.Кто твои родные. Это нормально.
— Правда? — он удивился. Ждал другой реакции, наверное.
— Правда. Только ты мне тоже говори, правду. Ладно?
— Ладно, мам.
Я положила трубку. Выбросила подгоревшие котлеты. Открыла холодильник, постояла перед ним минут пять, ничего не взяла. Закрыла.
Села накухне и просидела так до темноты.
Они встретились в феврале. Артём поехал в Саратов — один, без меня, я не напрашивалась. Вернулся через три дня. Зашёл на кухню, молча поставил чайник, сел.
— Ну как? — не выдержала я.
— Нормально, — сказал он. — Она… другая, чем я думал.
— В каком смысле?
Он помолчал.
— Не знаю. Я думал, мне будет с ней неловко. А мы разговаривали нормально. У неё сейчас семья, двое детей. Муж хороший мужик, строитель.
— Она объяснила, почему всё так получилось? Почему ты оказался в детдоме?
— Да. — Он смотрел в кружку. — Она плакала.
Я кивнула. Налила себе чай. Руки не дрожали — я же говорила, умею держаться.
— И что ты почувствовал?
Он долго молчал. Потом сказал — тихо, не гоядя на меня :
— Жалость. И ещё что-то. Не знаю как назвать. Как будто кусочек паззла нашёлся, которого не хватало.
— Это хорошо, — сказала я.
— Мам.
— Что?
— Ты самая лучшая.Ты знала про это? Я серьёзно.
Я встала. Начала мыть кружку. Спиной к нему, чтобы он не увидел предательских слёз
— Иди уже, поздно.
Дальше всё шло как-то само. Артём ездил к Тоне раз в несколько месяцев. Звонил ей. Познакомился с её детьми — своими сводными братом и сестрой, как я понимаю, хотя мы это слово не употребляли.
Я следила за его страничкой — не специально, просто он иногда выкладывал фото. Однажды увидела фотографию: он и Тоня, кафе, оба смеются. Она красивая оказалась — темноволосая, с ямочками на щеках. Молодо выглядит для своих сорока двух лет.
Я лайк не поставила.
Закрыла телефон. Пошла на прогулку. Долго шла.
Это нормально, говорила я себе. Это правильно. Он имеет право. Ты сама так решила.
Всё правильно. Просто иногда правильное — оно и больное одновременно. Это не противоречие. Просто жизнь.
Свадьба сына была в июне.
Артём женился в двадцать три года на девочке Кате — хорошей, спокойной, с медицинского факультета. Я Катю полюбила сразу. Она из тех людей, которые приходят в гости и сразу начинают помогать на кухне, не ожидая пока попросят.
Я готовилась к свадьбе месяц. Купила платье — тёмно-синее, нарядное, но без перебора. Договорилась с парикмахером. Выбрала подарок — долго выбирала, хотела что-то настоящее, не просто конверт с деньгами.
За неделю до свадьбы Артём позвонил.
— Мам, я хотел сказать... Тоня тоже будет на свадьбе. Ты… нормально к этому отнесешся?
Пауза.
— Конечно, — сказала я.
— Ты уверена?
— Артём. Это твоя свадьба. Ты в праве приглашать кого хочешь.
Он выдохнул с облегчением. И вот этот выдох — он меня немножко резанул. Значит, боялся. Значит, думал об этом. Значит, для него это было важно — чтобы она была.
Ладно. Хорошо. Я справлюсь.Я сильная.
Тоня на свадьбу приехала в белом.
Нет, не в свадебном — в таком летнем белом платье, лёгком. Может, она не подумала. Может, специально. Я не знаю и не хочу знать.
Я увидела её у входа в ресторан — она стояла с мужем, высокая, красивая, именно такая, как на фотографии. Артём подошёл к ней и обнял — по-настоящему, крепко, как обнимают своих.
Я стояла в пяти метрах.
Он оглянулся. Увидел меня. Сразу пошёл ко мне.
— Мам. — Обнял. — Ты самая красивая здесь.
— Лжец, — сказала я.
— Честное слово.
Я засмеялась. Он взял меня за руку и повёл внутрь.
С Тоней мы познакомились позже .Она подошла сама. Протянула руку.
— Лена... Я… спасибо вам за сына , за всё...Я не знаю как ещё сказать. Просто спасибо.
Я смотрела на неё. На её ямочки, на её белое платье, на её глаза — карие, как у Артёма.
— Он хороший человек, — сказала я. — Он всегда был хорошим.
Она кивнула. Кажется, у неё задрожали губы.
Мы больше в тот вечер не разговаривали.
Домой я ехала на такси. Была уже ночь, за окном мелькали фонари. Я смотрела в окно и думала — о чём думают люди в таких ситуациях?
Не о предательстве. Нет.
Я думала о той игрушечной машинке без мотора. О том, как он сказал «обманули» — так серьёзно, в свои три года. О развязанных шнурках. О том, как он пришёл из школы после той драки — губа разбита, но гордый. О том, как плакал, когда умерла наша кошка Маруся. О том, как первый раз приготовил мне завтрак на восьмое марта — яичница, сырая с одной стороны, но он так ждал моей реакции.
Это всё моё. Это никуда не делось.
Он невыбрал другую мать. Он нашёл недостающий кусочек — и стал целее. Разве я могу злиться на это?
Могу, наверное. Иногда злюсь. Это честно.
Но злость проходит. А он остаётся.
В воскресенье сын позвонил. Они с Катей вернулись из свадебного путешествия.
— Мам, мы едем к тебе обедать. Ты не против?
— Пельмени устроят?
— Мам. Ты серьёзно? Конечно устроят.
Я засмеялась. Достала кастрюлю.
В два часа они приехали — шумные, загорелые, с магнитиком на холодильник из Стамбула. Катя сразу пошла помогать. Артём сел за стол, поставил локти.
— Мам, а расскажи как ты меня первый раз увидела. В детдоме.
Я удивилась — он никогда не спрашивал.
— Ты машинку ломал, — сказала я. — Изучал, есть ли мотор.
— И что?
— И я поняла, что ты мой.
Он улыбнулся. Та же улыбка, что в три года — немного набок, немного смущённая.
— Там мотора не было, кстати.
— Я помню.
— Обманули, — сказал он.
— Обманули, — согласилась я.
Мы засмеялись. Катя смотрела на нас и ничего не понимала. Это было наше — только наше, на двоих.
И этого мне хватает.