— Ты серьёзно? — Лёша стоял в дверях с пакетом и чемоданом .
— Абсолютно.
— Ань, ну это же было один раз. Один! Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?
Я понимала. Я очень хорошо понимала, что делаю. Лучше, чем когда мы познакомились на той дурацкой вечеринке у Марины. Лучше, чем когда он сказал "люблю" в первый раз — в машине, не глядя на меня, будто это было что-то стыдное. Лучше, чем три дня назад, когда я открыла его телефон и увидела то, что увидела.
— Я понимаю всё, Лёш. Именно поэтому — уходи.
Он ушёл. Но вернулся на следующий день.
И не один.
Звонок в дверь был какой-то слишком уверенный. Так звонят люди, которые считают, что им откроют. Я посмотрела в глазок и на секунду почувствовала, как пол уходит из-под ног.
Лёша. Его мать Валентина Сергеевна в бежевом пальто. И младший брат Димка — девятнадцатилетний нахал с руками в карманах.
Они пришли делегацией.
Ко мне. В мою квартиру.
Я сделала три вдоха. Открыла дверь.
— Аня, — начала Валентина Сергеевна ,с порога,голосом человека, который пришёл спасать мир, — нам нужно поговорить.
— Нам? — я посмотрела на неё, потом на Лёшу, потом на Димку, который уже тянул шею, заглядывая в прихожую. — Вы предупредили меня,что приезжаете?
— Аня, не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
Лёша смотрел в стену. Ему было неудобно — это читалось по тому, как он держал плечи. Но недостаточно неудобно, чтобы не привести мать.
— Можно войти? — спросила Валентина Сергеевна, уже делая шаг вперёд.
— Нет.-- спокойно ответила я.
Она остановилась. Наверное, ей редко говорили "нет" в дверях.
— Что значит — нет?
— Это значит, что я не приглашала вас войти.
Димка фыркнул. Тихо, но я услышала.
— Что смешного? — я посмотрела на него прямо.
— Да ничего, — он пожал плечами, и в этом пожатии было всё: ты истеричка, ты раздуваешь из мухи слона, ты просто баба. — Брат пришёл забрать вещи, чё такого.
— Вещи он забрал вчера. Помнишь, Лёш?
Лёша не ответил.
— Аня, — Валентина Сергеевна переключилась на мягкий режим, — я понимаю, ты обижена.Ну ты же понимаешь , что все мужики такие ?Это нормально. Но три года — это три года. Вы же не чужие люди. Алёша любит тебя, это была ошибка, все делают ошибки.
— Валентина Сергеевна.
— Что?
— Вы знаете, как зовут ту девушку?
Пауза.
— Ну... Алёша сказал, что это ничего не значило для него...
— Её зовут Соня. Ей двадцать два. Она пишет ему "доброе утро" каждый день вот уже четыре месяца. Я посчитала. — Я смотрела на неё ровно. — Это не ошибка. Ошибка — это когда оступился. А это — выбор. Каждое утро, на протяжении четырёх месяцев.
Валентина Сергеевна открыла рот.
Закрыла.
— Аня, ну ты же умная ,взрослая девочка, — вступил вдруг Димка, и в голосе его было снисхождение взрослого к ребёнку. — Из-за какой-то переписки ...
— Из-за переписки? — я повернулась к нему. — Ты сказал "переписки"?
— Ну.
— Лёш, — я посмотрела на своего бывшего, — ты им рассказал всё? Или только удобную версию для тебя?
Он наконец посмотрел на меня. В глазах было что-то похожее на стыд. Но стыд — это не извинение.
— Они все ждут, пока ты скажешь. Давай.
Тишина стояла плотная, как вата.
— Аня, хватит, — сказал он тихо.
— Хватит — это точно. Полностью согласна. — Я взялась за ручку двери. — Валентина Сергеевна, я уважаю вас. Правда. Вы хорошая мать, вы приехали защищать своего сына — это нормально. Но он вам соврал про масштаб того, что сделал. И то, что он привёз вас сюда вместо того, чтобы прийти самому и нормально поговорить — это всё, что мне нужно было знать.
— Аня...
— Четыре месяца, — повторила я. — Он каждое утро просыпался рядом со мной и писал ей. Каждое утро я варила кофе на двоих, а он ...— Горло чуть сжалось, но я не дала ему воли. — Я не буду это обсуждать с делегацией.
— Слушай, ну ты вообще, — Димка сделал этот звук, который делают люди, когда хотят показать, что ситуация абсурдна, — он же к тебе пришёл. Помириться. А ты как барыня.
— Дима. — Я произнесла его имя очень спокойно. — Тебе девятнадцать лет. Ты пришёл в чужую квартиру, куда тебя не звали, и рассказываешь мне, как я должна себя вести. — Я помолчала. — Иди домой. Это не твоя история.
Он покраснел. Неожиданно для себя, кажется.
— Лёш. — Я посмотрела на него последний раз. По-настоящему последний. — Ты хороший был. Правда. Первый год — хороший. Но где-то ты потерял что-то важное. Или не терял, просто я не разглядела сразу. — Пауза. — Удачи тебе.
— Аня, подожди.
— Валентина Сергеевна, всего хорошего вам. Правда.
И я закрыла дверь.
Я стояла в прихожей и слышала, как они о чём-то говорят за дверью — приглушённо, неразборчиво. Потом шаги. Потом лифт.
Потом тишина.
Я прошла на кухню. Включила чайник. Достала одну кружку — не две, одну — и поставила на стол.
За окном шёл мелкий февральский снег, такой, который не понимает, хочет ли он быть дождём.
Чайник закипел.
Я налила кофе, обхватила кружку двумя руками и подумала о том, что завтра утром никто не напишет "доброе утро" какой-то Соне из моей кухни.
И это было — странно — почти хорошо.