Мне позвонила незнакомая женщина.
Номер не определился. Я вообще-то не беру такие звонки — спам, реклама, всякая ерунда. Но что-то дёрнуло. Взяла.
— Вы Марина Соколова?
— Да.
— Дочь Виктора Соколова?
— Да. А кто вы?
Пауза.
— Меня зовут Ирина. Я... я жена вашего отца. Марина, ваш отец умер. В пятницу. Случился инфаркт.
Я стояла посреди кухни с чашкой кофе в руках.
Стояла и молчала.
— Марина? Вы слышите меня?
— Слышу, — говорю.
Голос ровный. Сама удивилась.
— Похороны завтра. Я подумала, что вы должны знать.
— Вы подумали, — говорю. — Значит, он умер в пятницу. Сегодня воскресенье. Вы думали двое суток.
Она молчит.
— Спасибо, что позвонили, — говорю и кладу трубку.
Ставлю чашку на стол.
Сажусь.
Папа умер.
Брату я звонила минут пять — не брал.
Потом взял.
— Серёж...
— Что случилось? — сонный, недовольный. — Маринка, всего лишь восемь утра, я вчера в ночь работал.
— Папа умер.
Тишина.
— Что?
— В пятницу. Инфаркт у него. Похороны завтра.
— Подожди. Подожди. В пятницу — это три дня назад?
— Да.
— И нам только сейчас говорят?
— Да.
Слышу как он встаёт. Ходит по комнате.
— Эта его... Ирина звонила?
— Она.
— Марин. — Голос у него странный. — Ты как?
— Не знаю, — говорю честно. — Пока никак.
С отцом мы не были близки.
Это надо сказать сразу, честно.
Он ушёл от нас, когда мне было двенадцать, Серёже десять. Ушёл к Ирине — она работала у него в конторе, моложе на пятнадцать лет, красивая, всё такое. Классика жанра.
Мама не плакала при нас. Только однажды ночью я слышала из-за двери — тихо так, в подушку.
Этого я отцу не прощу. Наверное никогда не забуду.
Виделись редко. На дни рождения приезжал — с подарками, с виноватой улыбкой. Сидел час, пил чай, уходил. Мы вежливо разговаривали. Как чужие, которые обязаны быть вежливыми.
Последний раз виделась с ним два года назад. На мамины похороны он пришёл — стоял в сторонке, я даже не подошла.
Теперь думаю — надо было подойти.
На похороны мы приехали вместе с Серёжей.
Незнакомый адрес. Незнакомый двор. Незнакомые люди.
У подъезда — народ, венки, всё как положено.
И Ирина.
Я её раньше не видела никогда — только представляла. Лет пятидесяти, ухоженная, в чёрном. Рядом двое детей — взрослые уже, мой ровесник примерно и помладше. Сын и дочь. Наши брат и сестра, получается. Которых мы в глаза не видели.
Она увидела нас. Подошла.
— Марина. Серёжа. Хорошо, что приехали.
Очень хорошо.
— Где он? — спросил Серёжа.
— Уже в зале. Идёмте.
Папа лежал в гробу незнакомый.
Нет, лицо его, конечно. Но какой-то другой. Постаревший. Похудевший. За два года так изменился.
Или за двадцать лет — просто я не замечала.
Серёжа стоял рядом. Молчал. Я видела как у него дёргается скула — он всегда так, когда нервничал.
Я не плакала.
Не потому что холодная. Просто не понимала ещё — кого оплакивать. Того папу, который был — но которого почти не было? Или того, которого хотела но не получила?
Стояла и смотрела на его руки.
Руки помнила. Большие, с короткими пальцами. Он этими руками учил меня кататься на велосипеде. Держал сзади за сиденье и бежал — а потом отпустил, и я не сразу поняла что еду сама.
Потом оглянулась — а он стоит далеко и смеётся.
Вот тогда заплакала. Прямо там, у гроба.
Серёжа взял меня за руку.
После похорон были поминки.
Мы сидели как чужие на чужом празднике. Люди вокруг вспоминали папу — какой он был, то да сё. Все его знали лучше нас. Это было странное чувство — сидеть и слушать про своего отца от посторонних людей.
Ирина суетилась, накладывала, убирала. На нас почти не смотрела.
Её сын — Андрей, я запомнила имя — один раз поймал мой взгляд. Смотрел секунду. Отвёл глаза.
Серёжа не ел ничего. Сидел с рюмкой, которую не пил.
— Уйдём? — спросила я тихо.
— Подожди.
Ирина подошла сама.
Села напротив. Руки сложила на столе.
— Вы меня извините,но мне нужно вам кое-что сказать.
— Говорите, — ответила я за двоих.
— Виктор оставил завещание.
Серёжа поставил рюмку.
— И?
— Он оставил всё мне и детям. Квартира, дача, машина, счета. Всё.
Тишина.
— Он имел право, — говорит она. — По закону — имел право.
— Мы знаем про закон, — сказалСерёжа. Тихо так начал говорить. Это очень плохой знак — когда Серёжа тихо говорит.
— Я хочу, чтобы не было потом... претензий. Судов. Он так хотел. Я просто выполняю его волю.
— Когда он написал завещание?
Она чуть помедлила.
— Три года назад.
— Три года назад, — повторяю. — Значит, он всё решил. И ни разу за три года не позвонил, не сказал. Ни слова.
— Марина...
— Три года назад , мы с братом приходили к нему на день рождения. Он пил с нами чай. Улыбался. И молчал...
Ирина промолчала.
— Мне интересно одно, — говорю. — Он сам так решил? Или вы ему помогли решить?
— Марина! — она краснеет.
— Я не обвиняю. Просто интересно.
Серёжа встаёт.
— Пойдём, — говорит мне. — Хватит.
На улице он закурил.
Серёжа вообще-то не курит. Я удивилась но промолчала.
— Марин, — наконец Сергей заговорил.
— Что.
— Там квартира была трёхкомнатная. На Ленинском. Ты знаешь сколько она стоит?
— Знаю.
— И дача ещё. И машина нормальная.
— Серёжа.
— Что Серёжа! — он повышает голос. Первый раз за весь день. — Мы его дети! Родные! Мы что, не имеем права?
— Имеем. По-человечески — имеем. По закону... не знаю.
— Я знаю про закон! — он бросил сигарету в урну — Мне обидно не из-за денег. Ты понимаешь? Мне обидно что он так... Что он нас вот так,как двух собачёнок...
Я молчу.
— Он нас просто вычеркнул, — очень тихо сказал Серёжа. — Как будто нас не было. Как будто мы чужие.
Я не нашлась,что ему ответить.
Потому что он прав.
Ночью сна у меня совсем не было.
Лежала и думала про велосипед.
Про то, как он отпустил сиденье — и я поехала сама. И оглянулась, а он стоит далеко и смеётся. Гордый.
Тогда казалось — это счастье. Самое настоящее.
Потом он ушёл. Сначала из семьи. Потом из нашей жизни. Потом — совсем.
И всё что осталось — квартира на Ленинском, которая теперь не наша. И какой-то Андрей, который смотрел на меня за столом и отводил глаза.
Сводный брат. Господи.
Я всё время думала — злюсь ли я на отца?
Не знаю. Злость какая-то ненастоящая. Усталая.
Скорее больно. Что не поговорили. Что на мамины похороны я не подошла к нему. Что столько всего осталось — не сказано, не спрошено, не выяснено. И теперь уже некому задавать вопросы.
Это самое плохое,что может произойти. Честно.
Через неделю позвонил Андрей.
Я удивилась — номер не узнала сначала.
— Марина? Это Андрей. Брат ваш.
— Я помню кто вы.
— Я хотел... — он замолчал. — В общем. Я не знал про завещание. До похорон не знал. Мама нам не говорила.
— Андрей...
— Подождите. Я хочу сказать. Мне неловко. Правда неловко. Папа был... он был хорошим человеком. Но он вас бросил... Я это понимаю. И то, что он сделал — это нечестно.
Молчу.
— Я не могу изменить завещание. Юридически. Но я хотел хотя бы сказать, что понимаю. И что мне жаль.
— Вы ни в чём не виноваты, — говорю.
— Всё равно жаль.
Помолчали.
— Он говорил о нас с братом? — спрашиваю вдруг. Сама не ожидала этого вопроса.
— Да, — ответил Андрей. — Говорил. Редко. Но говорил. Сказал однажды — у меня есть старшие дети, они сильные, они справятся. Он гордился вами. По-своему.
— По-своему, — повторяю.
— Да. Понимаю, что это слабое утешение.
— Слабое, — говорю. — Но спасибо, что позвонили.
Серёжа хотел идти к юристу.
Я его отговорила.
— Маринка, нам положена обязательная доля! Мы дети! Нам по закону...
— Серёжа. Послушай меня.
— Что?
— Ты хочешь судиться с людьми, с которыми папа прожил двадцать лет? Ты хочешь это всё — суды, бумаги, нервы — ради чего? Ради денег?
— Ради справедливости!
— Справедливость, — говорю. — Справедливость была бы если б он сам позвонил. Сам сказал. Сам объяснил. Этого уже не будет. Никакой суд это не вернёт.
Серёжа молчал.
— Я не хочу тратить жизнь на злость, — говорю. — У меня её и так немного.
— Ладно, — наконец ответил брат — Ладно. Пусть.
Я ездила на кладбище одна.
Через месяц после похорон. Нашла могилу. Постояла.
Цветы у него были свежие — Ирина приходила, видно.
Я ничего не взяла с собой. Просто стояла.
— Ты мог позвонить, — сказала вслух. — Просто позвонить и объяснить. Я бы поняла. Наверное.
Ветер. Тишина.
— Я на тебя злюсь, — говорю. — И скучаю. Одновременно. Это странно.
Я постояла ещё немного.
Вот и всё.
Квартиру на Ленинском Ирина продала через полгода.
Серёжа сказал — видел объявление случайно.
Мы с ним помолчали в трубку.
— Ну и ладно, — сказал он.
— Ну и ладно, — говорю.
Самое больное — что он умер и мы до сих пор не знаем, любил он нас или нет. По-настоящему.
Спросить уже неукого.
А ответ я придумываю сама.
Каждый раз разный.