Мы возвращались из отпуска счастливые.
Две недели в Турции — первый нормальный отпуск за три года. Максим наконец-то отключил рабочий телефон на второй день, я перестала просыпаться в шесть утра по привычке. Мы валялись на пляже, ели что хотели, смеялись над глупостями и вспоминали, как это — просто быть вдвоём.
В самолёте я держала его за руку и думала: как хорошо дома. Своя кровать, своя кухня, своя тишина.
Своя. Ключевое слово.
Таксист высадил нас у подъезда около девяти вечера. Максим тащил оба чемодана — он всегда так делает, сколько я ни говорю, что у меня есть руки. Я набирала код на домофоне и уже предвкушала душ, чай и диван.
Наш бежевый диван. Любимый.
Ещё на этаже я почуяла что-то странное . Запах. Чужой — чеснок, какое-то незнакомое мыло, что-то жареное. Я остановилась перед дверью и прислушалась.
Телевизор. Голоса. За нашей дверью.
— Макс, — я обернулась. — Там кто-то есть.
Он уставился на меня.
— Что?
— Слышишь? Телевизор. И разговаривают.
Мы оба замолчали. Из-за двери отчётливо доносился звук какого-то сериала и женский голос — спокойный, домашний, как будто человек у себя дома.
Максим поставил чемоданы. Медленно достал ключи. Я схватила его за руку:
— Подожди. Может, сначала позвонить в полицию?
— Это наша квартира, — сказал он тихо.
Ключ повернулся в замке.
Я вошла первой.
На нашем диване сидели двое. Мужчина в серых трениках лениво щёлкал пультом, переключая каналы. Рядом — полная женщина в цветастом халате, с вязанием на коленях. На журнальном столике стояли наши кружки, тарелки с крошками, какие-то таблетки в блистерах.
Они даже не вздрогнули, когда мы вошли.
— Простите, — мой голос предательски дрожал. — А вы кто?
Женщина обернулась — без малейшего смущения. Как будто это она хозяйка, а мы незваные гости.
— А, приехали. — Она даже вязание не отложила. — Мы Лидины родственники. Она нам ключи дала, сказала, хозяев нет.
Я почувствовала, как Максим за моей спиной остановился. Буквально — замер.
— Какая Лида? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.
— Ваша мама, — мужчина наконец встал с дивана. — Мы из Смоленска. С Мишей на обследование приехали, она нас здесь поселила. Сказала, вы не будете против.
Я прошла на кухню.
Там у плиты стоял подросток лет пятнадцати и жарил сосиски. Холодильник был распахнут — и забит чужой едой. Наши полки куда-то исчезли под пакетами, контейнерами, чьей-то колбасой. На столе горой стояла грязная посуда.
— А ты кто? — выдохнула я.
Парень обернулся — спокойно, с лёгким удивлением, как будто это я здесь посторонняя.
— Миша. А что, нельзя поесть? Бабушка Лида сказала, что можно.
Бабушка Лида сказала, что можно.
Я вернулась в прихожую. Максим уже держал телефон и смотрел на него так, как смотрят на что-то, с чем не знают что делать — с тихой, холодной злостью.
— Мама, — сказал он, когда она взяла трубку. — Ты что творишь?
— Максимка! — голос свекрови был бодрый, домашний, довольный. — Приехали? Как отдохнули? Загорели небось?
— Мама.
— Слушай, я Светке ключи дала, они с Витей в Москву приехали, Мишу к врачам вести. Думала, вас же нет, квартира пустая — зачем добру пропадать? Они всего на неделю.
— Ты спросила нас?
— А зачем спрашивать? Вас же не было. Ты главное им скажи, что я за квартиру отвечаю, чтобы всё убрали за собой. Они аккуратные.
Я не выдержала. Забрала телефон.
— Лидия Петровна. Вы серьёзно? Вы пустили чужих людей в нашу квартиру?
— Каких чужих? — в голосе свекрови появилось лёгкое раздражение, как будто это я говорю что-то несуразное. — Это же моя двоюродная сестра Света! Мы с ней в детстве в одной кровати спали!
— А мне какая разница, с кем вы спали? Это наша квартира!
— Катенька, ну что ты кипятишься? Родня же. Они тихие, ничего не сломают. У них ребёнок больной, им помочь надо было. Или ты жадная такая?
Вот это слово повисло в прихожей.
Жадная.
Я смотрела на наш шкаф, на котором висела чья-то куртка. На вешалку, где рядом с нашими пальто теснились чужие вещи. На пол, где стояли незнакомые ботинки — большие, мужские, грязные.
Максим забрал телефон.
— Мама, — сказал он очень спокойно. Я знаю этот его голос.Это не хорошо. — Через час приедешь и заберёшь их. Всех.
— Максимка, так они же до четверга должны пробыть! У Миши анализы, консультации. Они гостиницу снимали, а я им помогла деньги сэкономить—
— Мама. Час. Если не приедешь — вызову полицию.
Он отключил телефон.
Мы стояли в прихожей вдвоём — среди чужих вещей, чужих запахов, чужой жизни, которая влезла в нашу без спроса и разрешения. Из кухни пахло жареными сосисками. Из гостиной доносился телевизор.
Я опустилась на пуф и закрыла лицо руками.
Две недели мы мечтали о доме. О своей тишине. О том, как поставим чемоданы, обнимемся прямо в прихожей и скажем друг другу: как хорошо, что мы дома.
— Катя, — Максим присел рядом. — Смотри на меня.
Я убрала руки.
— Это не твой косяк, — сказал он тихо. — Это я должен был давно поговорить с ней нормально. Закрыть эту историю раз и навсегда.
— Она назвала меня жадной.
— Я слышал.
— За то, что я не хочу чужих людей в своей квартире.
— Я слышал, Кать.
Из кухни вышел Миша — жевал сосиску, смотрел в телефон. Прошёл мимо нас в ванную, не поздоровавшись. Из-за закрытой двери послышался звук воды.
Максим встал.
— Значит так, — сказал он негромко, заглядывая в гостиную. — Добрый вечер. Я Максим, это моя квартира. Через час приедет мама и отвезёт вас к себе. Пожалуйста, начинайте собираться.
Мужчина — Витя — открыл рот.
— Так нам же до четверга—
— Через час, — повторил Максим. — Если есть вопросы — к Лидии Петровне.
Женщина — Света — наконец отложила вязание. Посмотрела на него долгим взглядом, потом на меня. Потом вздохнула так, как вздыхают люди, которые считают себя пострадавшей стороной.
— Ну что ж. А Лида говорила, что вы поймёте.
— Лида ошиблась, — сказал Максим.
Свекровь приехала через пятьдесят минут. Позвонила в дверь — бодрая, с хозяйским видом, как будто пришла разрулить мелкое недоразумение.
— Ну что вы, в самом деле, — начала она с порога. — Родня же. Максим, ну скажи ей—
— Мама, — он перебил её спокойно. — Заходи, бери их и едешь к себе.
— Куда я их положу? У меня однушка!
— Это не мой вопрос.
— Максим!
— Мама. — Он посмотрел на неё, и в этом взгляде не было злости. Только усталость и что-то окончательное. — Ты отдала ключи от нашей квартиры без нашего разрешения. Ты поселила здесь людей, которых мы видим первый раз в жизни. Ты не спросила нас. И когда Катя сказала тебе об этом — ты назвала её жадной. Это всё, что мне нужно знать.
Свекровь открыла рот. Закрыла.
— Ты из-за неё так говоришь, — произнесла она наконец.
— Нет. Я так говорю, потому что это правда.
Сборы заняли ещё сорок минут. Света собирала вещи медленно, с достоинством оскорблённого человека. Витя что-то бормотал про порядочность и про то, что они никого не объедали. Миша так и не поздоровался — ни когда пришёл, ни когда уходил.
Когда за ними закрылась дверь, в квартире стало тихо.
Я прошла в гостиную и остановилась посреди комнаты. На диване — отпечатки чужих тел. На столике — кольца от кружек на нашей деревянной столешнице, которую мы так долго выбирали. В воздухе — чужой запах.
Максим встал рядом.
— Сейчас уберём, — сказал он.
— Подожди.
Я взяла его за руку. Просто стояла и дышала.
— Она больше не получит ключи, — сказал он тихо. — Я поменяю замок завтра. И поговорю с ней — нормально, один раз и до конца. О границах. О том, что наша квартира — это наша квартира. Не её. Не родни. Наша.
— Она обидится.
— Вероятно.
— Скажет, что я тебя настроила.
— Пусть говорит.
Я посмотрела на него.
— Ты не обязан выбирать между мной и ней.
— Я знаю, — он сжал мою руку. — Я просто выбираю правильное. А правильное — это когда человека нельзя называть жадной за то, что она хочет прийти домой и найти там только нас двоих.
Мы убирали до полуночи. Мыли посуду, протирали столешницу, проветривали комнаты. Я перестелила диван — просто так, чтобы было наше.
Уже в час ночи я лежала в своей кровати, смотрела в темноту и думала: вот оно, самое сложное в чужих людях. Не те, что пришли без спроса. А те, что их пустили. И искренне не понимают, что сделали что-то не так.
Максим лежал рядом. В темноте взял меня за руку.
— Дома, — сказал он.
— Дома, — согласилась я.
Наконец-то.
Замок поменяли на следующий день. Разговор со свекровью состоялся через три дня — долгий, тяжёлый, честный. Она обиделась. Потом позвонила сама. Потом ещё раз.
Ключи больше никому не давала.
Миша, говорят, поправился.