Есть дружбы странные: оба друга один другого почти съесть хотят, а между тем расстаться не могут. Расстаться даже никак нельзя: раскапризившийся и разорвавший связь друг первый же заболеет и, пожалуй, умрёт, если это случится. (Ф. Достоевский)
Утром проснулась от того, что пищит кто-то. Спросонья подумала, что мыши завелись, потом увидела, как слегка шевелится «гнездо» на печке, и вспомнила про птенца. Он смотрел на неё своим чёрным глазом и требовательно пискнул.
— Ожил, дружище...
Бесцветным голосом сказала Лукерья и непонятно было, что чувствует женщина в тот момент. Станется, что вовсе ничего: не важно смерть рядом или жизнь. Но всё же захлопотала в поисках того, чем накормить птенца. Помнила, как дед говаривал: «ворон — птица хищная, его зёрнами не прокормить, ему мясцо подавай».
День за днём креп воронёнок. И хотя казалось, что тяжело ему держать большую голову на тонкой шее, Лукерья видела, как быстро меняется птенец. Природа брала своё — через несколько недель воронёнок летал по избе.
Солнечным апрельским утром, когда снег почти весь сошёл, когда в лесу пахло сладко и маняще, Лукерья открыла дверь.
— Ну, дружище, пора тебе. Ты и сам поди чуешь дух свободы. Лети...
Воронёнок послушно вылетел, что-то, каркнув, видимо, попрощавшись и поблагодарив хозяйку за спасение и гостеприимство.
— Лети, строй свою жизнь... — тихо сказала Лукерья и принялась готовиться к объезду леса.
В последние недели снег таял так стремительно, что в некоторых местах немудрено было и увязнуть. Иван Егорович, приехал справиться о делах её и наказал, покуда земля не подсохнет далеко от домишка не уезжать. Лукерья послушалась, но сегодня решила, что пора. Взяла ружьё, оседлала Грома.
Только тронулась в путь, как сквозь толстый тулуп почувствовала острые когти на плече.
— А ты куда собрался, друг?
Вместо ответа молодой ворон каркнул.
Так, в хозяйстве Лукерьи появился ворон, которого она так и называла — Друг. В местных лесах всё чаще можно было встретить серых ворон, а вот Друг был чёрным. Лукерья иной раз разглядывала блестящее, словно лаковое оперенье ворона: перо к перу, будто бы кольчуга. Красивый крепкий клюв, который она помнила ещё маленьким, требовательным и постоянно открытым клювиком. Глаза-бусины смотрят внимательно и как будто видят больше, чем доступно обычному взору.
— Вот подрастёшь немного и поймём, кто ты: друг или подруга, — ухмылялась Лукерья.
Со стороны Лукерья походила на бабу-Ягу из детских сказок. Неулыбчивая, и даже хмурая, голова неизменно повязана чёрным платком, на плече ворон, за плечом ружьё. Только вместо ступы под ней старенький конь. Но её меньше всего заботило, что подумают о ней люди, тем более виделась она с ними редко: когда ездила в деревню за продуктами и с отчётом, да когда они сами приходили к её дому — и такое порой случалось.
Минул год, когда стало понятно, что воронёнок что ни на есть ворон, а не ворона. Апрельским утром готовилась Лукерья к объезду. Складывала в дорожный мешок нужные вещи, доставала ружьё, когда услышала громкое карканье Друга. Стало тревожно — ворон обычно просто так не каркает. В народе говорят: «ворон каркает к несчастью, а ворона к ненастью». Отложила мешок, вышла на крыльцо.
Напротив крыльца на заборе сидел Друг, а рядом с ним обычная серая ворона, которых в лесу и в деревне хватало. Друг громко, уверенно и даже требовательно каркал, зовя из дома.
— Ба, да ты невесту мне привёл! — взмахнула руками Лукерья.
А Друг мягко сорвался с забора и опустился на её плечо, что-то тихо каркнув.
— Познакомиться, значится, привёл... Ну...совет вам да любовь, — смахнула она накатившую слезу.
И отчего-то на душе стало горько, слёзы затопили сердце. Никогда не видеть ей настоящей невестки, не встречать дочериного жениха, не нянчить внуков. Минута и вот Лукерья уже рыдает, как не рыдала уже давно. Друг с тревогой летал возле неё, чувствуя перемены, но не понимая причины. Женщина вбежала на крыльцо, хлопнув дверью, скрылась в доме и бросилась на постель. Уцепившись за наличник когтями, Друг с тревогой заглядывал в окно.
Лукерье жить в лесу нравилось. И даже в самую первую ночь, когда всё в доме было холодным, неживым, она чувствовала себя лучше, чем среди людей. Умом она понимала, что нет виноватых в её горе, и было время даже силилась стать такой, как прежде. Но слова застревали в горле, едва наступала пора общаться с людьми о чём-то кроме работы и бытовых дел. Не могла ни шутить, ни смеяться чужим шуткам. А ведь когда-то муж звал её Луша-веселуша. Говорил, что полюбил сперва её смех, а потом уж всё остальное.
А уж как саднили сердце детские голоса! Зимой было чуть легче, а летом Лукерья маялась от духоты, но не открывала окон. Просилась на те работы, где как можно реже можно встретить малых деток. Только это не помогало: женщины обсуждали своих малых, домой хочешь не хочешь, а с работы по улице возвращаешься, соседей опять-таки через плетень и видно, и слышно. Иной раз забудется и несколько дней спокойно живёт, а потом встретит на улице соседского чумазого мальчонку, вспомнит Мишаню и опять ночь в слезах.
Нет, одной ей было легче. Да и не чувствовала она себя одинокой. У неё был Гром: уставший, пожилой конь. Они хорошо понимали друг друга. Ему не хотелось резвиться, ей хотелось спокойствия. И вот уже второй год живёт у неё Друг с Подругой. Как соберётся Лукерья в лес, так Друг тут как тут. Она его порой гоняет:
— Иди, у тебя дети малые вот-вот вылупятся, ты чего со мной летать удумал? Подругу свою, чего бросаешь?
Друг каркал в ответ, словно отвечая, но делал всё по-своему.
Но однажды случилось то, чего председатель Иван Егорович опасался в самом начале.
Лукерья заготавливала на зиму душицу. Аккуратно перебирала веточки, удаляла пожухлые и связывала в аккуратные пучки. В дверь постучались, она вздрогнула — не Егорыча стук, чужой. Порой к ней приходили односельчане, но никто так требовательно не стучался. Да и нутро подсказало — чужак.
— Открыто! — крикнула она и уставилась на дверь.
— Хозяйка, пусти отдохнуть, — на пороге незнакомый мужчина.
— А ты откуда и куда идёшь?
— Сысоевский я.
— Далековато забрёл.
— Мне до зарезу в Ивантеевку попасть надо, вот я лесами и пошёл. Коли сегодня не прогонишь, то ночь отдохну, а завтра ранёхонько выйду и к вечору дойду. Не осилю сегодня боле версты.
— Ну, проходи. Обожди чуток, стол накрою.
Лукерья выдохнула с облегчением: хоть и чужак, да вроде человек не злобливый. Она проворно накрыла стол под рассказы мужчины, назвавшегося Емельяном. Тот шутил, поглаживая рыжую бороду, расспрашивал о житье, о том, что привело её сюда. Лукерья отвечала уклончиво, всё больше слушая. Зато Емельян говорил за двоих. И про дела, которые его в Ивантеевке ждали, и про житьё-бытьё. Непривычная к такому долгому общению, Лукерья почувствовала, как кружится голова.
— Здесь тебе постелю, — кивнула она в угол избы.
Сама встала, принялась убирать со стола.
— А как рядом с собой постелишь? — ощерился мужчина.
Лукерья не сразу поняла, о чём говорит гость, растерялась. А Емельян встал да пошёл в её сторону, Лукерья попятилась назад. Половицы заскрипели грозно, и тягуче.
— Ты чего это удумал? Не дуркуй! — крикнула, а сама всё пятится, и глазами ищет, за что бы ухватиться.
Стол с ножами далеко, а ружьё так и вовсе возле двери. На кочергу посмотрела, да мужчина, проследив за её взглядом, только головой покачал. И взгляд у него с каждой секундой мутнеет, соловеет, словно выпил он вина хмельного. Скользит жадным взглядом по её телу.
— Мужика-то поди давно не было? Я ж видел, как ты глядела на меня.
— Показалось тебе!
Емельян усмехается, Лукерья уже не думает, а знает, что до последнего биться будет. Она шаг в сторону — он туда же, руки раскинул, не пускает. С грохотом упала табуретка за её спиной, женщина ухватилась за неё, впереди себя выставила, как щит. Она отступала и отступала, покуда не упёрлась спиной в бревенчатую стену.
— Уходи, Емельян! — почти кричит она. — Уходи!
Одним движением выхватил он у неё из рук табурет, она только вскрикнуть и успела. Уже совсем к самому страшному приготовилась Лукерья, шепнула про себя: «Помоги, Коля...»
Вдруг на секунду замерли оба от громкого звука. Лукерья только и успела заметить чёрные крылья, вмиг заполнившие всё пространство перед её взором. Это был не просто полёт, это был ураган. Яростный и направленный на врага.
Друг единожды каркнул, словно вынося приговор, и накинулся на Емельяна. Мощные крылья били мужчину по лицу, по плечам и голове, ослепляя, опутывая тенью. Клюв, длинный и острый, как кинжал, наносил молниеносные удары. Каждый удар был быстрым, жёстким, и невозможно сосчитать, сколько раз Друг нанёс его врагу. Отлетая чуть в сторону, он с новой силой яростно бросался на мужчину.
Емельян кричал страшным голосом, размахивал руками, словно тело его горит в огне. И казалось, что это не битва человека с птицей, а кара небесная настигла его. Неумолимая, безжалостная и справедливая. Всего несколько минут понадобилось Другу, чтобы выгнать чужака из дома. Лукерья даже опомниться не успела. Так и стояла, притулившись к стене и раскрыв широко глаза. Емельян выбежал из дома, крича проклятья. За ним всё так же молча, грозно летела птица, закрывая чёрными крыльями весь мир.
— Защитник ты мой, — приговаривала Лукерья, утирая слёзы.
Её колотило: из тела выходил страх. Друг послушно сидел у неё на коленях, покуда она обрабатывала его раненую стеклом голову.
— И ведь не побоялся, что порежешься, — всхлипывала она. — А ежели шею поранил бы, то худо бы тебе пришлось.
Ворон каркнул.
История эта стала защитой для Лукерьи. На следующее утро, едва солнце над лесом поднялось, прискакал на своём коне председатель. Каким бы уставшим ни был Емельян, но смог добраться до деревни, рассказал, как напала на него лесничиха. Назвал Лукерью, и ведьмой, и воровкой, и мужеловкой. Не поскупился на слова, взывал отдать под суд, наказать.
Иван Егорович хоть чужаку и не поверил, но проверить инцидент был обязан — такие происшествия незамеченными не останутся. Выслушал всё, осмотрел разбитое окно, пообещался сегодня же новое доставить и заменить.
Емельян попытался воззвать к общественности, очернить женщину, пустить про неё дурной слух. Да только ничего у него не вышло. Но на много вёрст вокруг люди узнали, что к лесничихе Лукерье со злыми намерениями соваться — себе дороже. Емельяну же на память остался шрам: аккурат под самым глазом «галочка». Словно клеймо красовалось на скуле, там, где борода не растёт — прикрыть нечем. «Метка» — посмеивались над ним односельчане, а он сам всегда уводил разговор в сторону, едва кто спрашивал у него про шрам.
~~~~~~
Продолжение ЗДЕСЬ
🔥 Открыт предзаказ на сборник КОФЕЙНЫХ РОМАНОВ. Там будут рассказы из блога, а так же те, которых нигде больше нет!
Я в Телеграм
Я в Максе
Мой первый сборник «Крылья» можно купить ЗДЕСЬ