Был март, слякотный и серый, когда Павел собрал два чемодана и сумку с инструментами и уехал из родного поселка городского типа в областной центр — не потому что очень хотел, а потому что не осталось причин не уезжать.
Мать давно жила с новым мужем, тихим мрачноватым человеком, который при виде пасынка неизменно уходил в сарай. Девушка Наташа рассталась с Павлом в ноябре — обстоятельно, без слёз, объяснив, что он хороший, но без перспектив, и это сочетание слов он потом ещё долго прокручивал, как прокручивают гальку в кулаке: хороший, но без перспектив. Работа на автобазе кормила плохо, съёмная комната в пятиэтажке пахла чужой едой и кошками предыдущих жильцов.
Костик, приятель детства, звонил раз в полгода и каждый раз говорил одно и то же: приезжай, устрою, у нас тут весело. На этот раз Павел сказал — еду.
В компании платили негусто. Павел устроился ещё в такси — вечерами, в выходные, когда город менялся: пустел, темнел, становился откровеннее.
Тамару он вёз в начале мая, в половине второго ночи. Она вышла из ночного клуба — в чёрном платье, на каблуках, с маленькой сумкой на цепочке — и остановилась на тротуаре с видом человека, который забыл, куда шёл. Потом увидела его машину, подошла, назвала адрес и сказала, устраиваясь на заднем сиденье:
— Только аккуратно.
Ей было лет тридцать пять. Хорошее лицо, но усталое. Волосы тёмные, убраны наверх, несколько прядей выбились. От неё пахло духами и вином — не резко, в меру.
Всю дорогу она говорила — негромко, не к нему обращаясь, скорее себе. Что устала. Что деньги есть, а радости нет. Что мужчины — это отдельная тема, долгая и неинтересная. Павел слушал, не перебивал, следил за дорогой. Он умел молчать так, что человек рядом не чувствовал себя в пустоте.
У подъезда она попросила проводить — не кокетливо, а как просят о чём-то само собой разумеющемся. Он проводил, дождался, пока она найдёт ключи, открыл дверь, убедился, что зашла. Уехал.
Через три дня она позвонила — нашла его номер через диспетчера, потом через еще одного диспетчера, потом неизвестно как ещё, — и сказала коротко:
— Хочу ещё раз встретиться. Не как клиент. Если ты не против.
Павел подумал секунду. Против не был.
Муж у Тамары умер четыре года назад — внезапно, в пятьдесят один год, от инфаркта прямо на работе. Оставил квартиру в три комнаты, машину, которую она так и не научилась водить, и некоторую сумму, о размере которой Тамара не говорила, но которой, судя по всему, хватало.
Работать она не шла — говорила, что незачем, и это была правда, хотя не вся. Павел позже думал, что она просто не знала, кем работать: женщина в тридцать лет, которая замуж вышла в двадцать два и с тех пор занималась тем, что называется «домом», — это человек без профессии и с очень конкретными навыками, которые нигде не ценятся.
Квартира у неё была обжитая, но не современная — книги стопками на подоконниках, на кухне пучки сухих трав, которые она покупала на рынке и развешивала под потолком, в прихожей зеркало в деревянной раме, чуть потемневшее по краям. Пахло хорошо — кофе, чем-то цветочным и чуть смоляным, как в старых деревенских домах.
Павел стал оставаться у неё сначала на ночь, потом на два дня, потом заметил, что уже несёт через порог пакет с едой как к себе домой, не думая. Она не предлагала ему переезжать — просто однажды расчистила полку в шкафу и сказала: клади сюда что хочешь. Он и положил.
Тамара не предлагала ему работать — скорее, мягко отговаривала. Они ездили в Петербург, в Калининград, один раз в Стамбул. Ели в ресторанах, куда Павел раньше не заходил, потому что смотрел на цены в меню. Он привыкал к этому медленно и немного стыдился, что привыкает.
К ал...коголю у неё были сложные отношения — не запой, не зависимость в клиническом смысле, но бокал за ужином превращался в два, а потом в бутылку, и по утрам она бывала резкой, раздражённой, непохожей на себя вечернюю. Павел старался не замечать — и замечал. Пробовал говорить — она обижалась. Не говорил — чувствовал себя соучастником.
Потом она сказала, что хочет ребёнка.
— Ты не обязан, — добавила она сразу, и в этом «не обязан» было что-то обидное, как будто она заранее выписала его из уравнения. — Я сама справлюсь.
— Почему сама? — сказал Павел. — Я никуда не ухожу.
Она посмотрела на него — долго, с каким-то оценивающим прищуром.
— Посмотрим, — сказала она наконец.
Дочь родилась в феврале, в метель. Назвали Варей — Тамара выбирала сама, но имя Павлу понравилось. Он был вписан в свидетельство о рождении отцом — Тамара не возражала, хотя в загс они пришли порознь, как чужие люди, которым выпало одно дело.
Расписываться она не хотела. Он предлагал — она отказывала, каждый раз чуть по-разному, но смысл оставался одним: ни к чему это, всё и так хорошо.
Варе было восемь месяцев, когда Тамара попросила Павла уйти.
Не объяснила — или объяснила так, что объяснения не добавили ничего к самому факту. Он собрал вещи за два вечера. Уходил, не хлопая дверью, и в этой тщательной тихости было что-то, что потом ещё долго саднило — не обида, а что-то сложнее.
Ему было к тому времени двадцать восемь лет, в родном городке умерла двоюродная тётка, оставив ему убитую двушку на четвертом этаже хрущёвки, и знакомый матери обещал взять его механиком на небольшой завод. Павел уехал.
Только Варю он оставить не мог — это было единственное, что он знал точно.
С Тамариным братом Игорем Павел познакомился ещё в самом начале — тот приходил к сестре раз в неделю, сидел на кухне, пил кофе, разговаривал. Игорю было тридцать, он работал инженером-сметчиком, жил один, и к Павлу относился поначалу с тем холодным любопытством, с каким разглядывают человека, которому не знаешь пока, что предъявить. Потом попривык. Потом, кажется, даже зауважал — за что именно, Павел не понял.
После расставания с Тамарой именно Игорь позвонил первым.
— Как ты? — спросил он без предисловий.
— Нормально, — сказал Павел.
— Она сейчас пьёт, — сказал Игорь. — Ты знай.
Это было сказано без обвинения и без жалости — как сообщают о погоде. Просто факт.
Варю Павел видел по выходным — приезжал, забирал на день, привозил обратно. Тамара открывала дверь с тем выражением, с каким люди терпят неизбежное — не злобно, но без радости.
Первый звонок от Игоря случился в сентябре.
— Уехала с кем-то отдыхать, — сказал он. — Три дня назад. Обещала вернуться завтра. Варя у меня.
— Почему у тебя?
— Потому что я зашёл проведать и нашёл ребёнка одного с няней, которую Тамара не предупредила, что задержится. Няня уходить собиралась.
Павел приехал через два часа. Варя сидела у Игоря на диване, обложенная подушками, и смотрела мультики с таким сосредоточенным видом, как будто происходящее на экране требовало полного внимания. При виде Павла она протянула руки и сказала «па» — не очень отчётливо, но понятно.
Тамара вернулась через неделю. Загорелая, в новых серёжках, с тем видом тихого довольства, который бывает у людей после удавшегося отдыха.
— Ничего же не случилось, — сказала она, когда Павел попытался говорить серьёзно. — Игорь справился. Зачем ты так?
— Варе год, — сказал Павел.
— Я знаю, сколько Варе, — ответила Тамара.
Она забрала дочь. Через месяц история повторилась — почти точь-в-точь, только на этот раз Тамара никуда не уезжала, а просто пила дома, медленно и методично, с утра до вечера, с перерывами на сон. Игорь снова позвонил.
— Я не могу больше, — сказал он. — Я не нанимался. Я её брат, не нянька.
Павел приехал. Варя сидела в кроватке в мокром подгузнике и смотрела на него большими тихими глазами — не плакала, просто смотрела, и в этом молчаливом смотрении было что-то такое, от чего у Павла перехватило горло.
Тамара лежала в спальне, полуодетая, со стаканом на тумбочке. Она не была без сознания — просто смотрела в потолок с тем отсутствующим видом, который хуже любого крика.
— Уходи, — сказала она, когда Павел появился в дверях. — Ты здесь не живёшь.
— Я заберу Варю.
— Нет.
— Тамара.
— Нет, — повторила она. — Уходи.
Они поругались — громко, некрасиво, с теми словами, которые потом жалеешь не потому, что они неправда, а потому что правда бывает разной. Варя за стеной начала плакать, и они оба замолчали одновременно — как будто этот плач был единственным авторитетом, которому они оба подчинялись.
Игорь позвонил в опеку в ноябре — сам, не предупредив Павла.
Павел узнал об этом постфактум и сначала разозлился — не потому, что Игорь был неправ, а потому что не предупредил. Потому что Павел ещё надеялся на что-то — на что именно, он бы не сформулировал, просто надеялся, и эта надежда была иррациональной и живучей, как сорняк.
— Ты мог позвонить мне, — сказал он.
— Мог, — согласился Игорь. — Но ты бы снова приехал, снова поговорил с ней, снова уехал ни с чем. Ничего бы не изменилось. Сколько это могло продолжаться?
Крыть было нечем.
Варю забрали в пятницу вечером — приехала женщина из опеки, пожилая, с папкой под мышкой, осмотрела квартиру, поговорила с Тамарой. Тамара была относительно трез..ва, но относительно — это не то же самое, что трез..ва, и женщина в сером пальто знала разницу.
Варя была у Павла. Он взял отпуск за свой счёт — на работе смотрели косо, но молчали.
Суд был в январе.
Тамара пришла в хорошем пальто, с укладкой, с адвокатом — дорогим. Говорила складно: найму новую няню, найму двух, образ жизни изменю, это было временное, это больше не повторится. Она умела говорить — Павел это знал, он слышал её много раз и каждый раз чувствовал то тягу, то раздражение, то что-то среднее.
Судья слушал. Колебался.
Потом выступил Игорь.
Он говорил тихо, без пафоса, перечислял даты и факты — когда звонил, что видел, что делал. У него был ежедневник, куда он всё записывал — аккуратно, с датами. Павел не знал про ежедневник. Представитель опеки подтвердил.
Варю оставили с Павлом.
На выходе из зала Тамара остановилась рядом с ним — близко, ближе, чем нужно для разговора. Она была бледной под хорошей пудрой, и Павел подумал, что она, наверное, не спала. Что ей сейчас плохо. Что он это знает и ничего не может с этим сделать.
— Я заберу её обратно, — сказала Тамара негромко. — Ты понимаешь?
— Понимаю, — сказал Павел.
Они смотрели друг на друга секунду, две — с тем особенным вниманием людей, которые были близко и теперь не знают, чем они друг другу приходятся.
Потом она ушла.
Павел снова переехал в областной центр — сдал тёткину квартиру, нашёл работу, снял жильё, куда помещались они с Варей и раскладная кровать для Игоря, который иногда оставался ночевать, потому что ехать домой было далеко.
Варе было полтора года. Она уже ходила — широко расставив ноги, с видом человека, который освоил опасное ремесло, — и падала часто, и поднималась сама, отряхивала руки с таким деловым выражением, что Павел каждый раз с трудом сдерживал смех. Она любила ложки. Таскала их по всей квартире, перекладывала, гремела ими по батарее. Однажды он нашёл четыре ложки под диваном и одну в ботинке.
По утрам, пока Варя спала, Павел пил кофе у окна и иногда думал о Тамаре. Не подолгу — мысль приходила и уходила, как приходит и уходит боль в зажившей кости при перемене погоды. Он не мог решить, жалеет её или злится, и в конце концов решил, что, наверное, то и другое одновременно, и это нормально.
Тамара не звонила. Игорь как-то обмолвился, что она уехала куда-то на юг, к подруге. Павел кивнул и не стал спрашивать подробностей.
Однажды в марте Варя подошла к окну — она любила окна, прикладывала ладони к стеклу и смотрела, как дышит пар, — и вдруг ткнула пальцем и сказала что-то неразборчивое, но явно важное.
Во дворе шёл кот. Рыжий, большой, шёл по краю подтаявшего сугроба, тщательно выбирая, куда ступить.
— Кот, — сказал Павел.
— О, — сказала Варя.
Он поднял её, прижал к себе, и они оба смотрели, как кот переходит двор — неторопливо, со всем достоинством существа, которому некуда спешить. Варя молчала. Щека у неё была тёплая и пахла сном.
Во дворе было сыро, серо, лужи на асфальте отражали белёсое небо. Но март есть март — что-то в воздухе уже сдвинулось, стало другим, и это другое было не объяснить словами, только почувствовать.