Платье висело на дверце шкафа. Белое. Мама шила его две недели, каждый вечер после работы приезжала с сумкой, набитой булавками и нитками.
Марина помнила, как Нина Сергеевна прикалывала лиф, щурилась на свет лампы, отмеряла длину юбки сантиметровой лентой. Руки у матери были в мелких царапинах от иголок, пальцы шершавые, ногти коротко обстрижены. Она работала портнихой в старом ателье, где пахло машинным маслом и пылью, где клиентки приносили шубы в химчистку и просили ушить джинсы.
Платье получилось простое. Никаких пайеток, никакого блеска. Кружевные рукава до локтя, юбка чуть ниже колена, завышенная талия. Марина примеряла его вчера и расплакалась. От того, что красиво. От того, что мамино. От того, что через неделю свадьба, а отца не будет. Пять лет уже как нет, а всё равно больно.
Евдокия Павловна зашла без стука. В синем костюме, на каблуках, с укладкой и красной помадой. Она вообще всегда так ходила, будто собиралась на банкет. Лицо у неё было натянутое от тонального крема, глаза усталые.
— Безвкусица, — сказала она, кивнув на платье.
Марина обернулась. Свекровь стояла посреди комнаты, разглядывала шкаф, тумбочку, старый ковёр.
— Глеб не видел ещё, — сказала Марина тихо. — Плохая примета ведь.
— Плохая примета — выходить в тряпке с рынка. — Евдокия прошла к окну, посмотрела вниз. — И торт вы дешёвый заказали. И фотограф — студент какой-то. Свадьба на всю жизнь, Марина. Это должно запомниться. Гости должны уйти с впечатлением.
Марина промолчала. Они с Глебом вообще не хотели свадьбы. Хотели в ЗАГС, расписаться, вдвоём. Это Евдокия настояла на ресторане. «Родственники — это деньги, — говорила она тогда. — От того, как встретишь, зависит, сколько подарков получишь». Марина тогда не возразила, хотя внутри всё сжалось. Она не привыкла мерить людей деньгами.
— Нам неважны фотографии с родственниками, — сказала она. — Мы просто любим друг друга.
Евдокия усмехнулась.
— О свадьбе раз в жизнь говорю я, которая выходила замуж три раза. Но каждый раз делала красиво. Чтобы не жалеть потом.
В её голосе было что-то горькое. Марина вспомнила, что Глеб рассказывал про развод матери. Последний муж, Михаил Викторович, съехал два месяца назад. Теперь Евдокия опять одна. Опять ищет кого-то нового. «Она не умеет быть одна», — сказал Глеб тогда.
Свекровь села в кресло у окна.
— Я не о платьях приехала говорить. — Она скрестила ноги, посмотрела прямо. — Марина, на кого оформлена квартира?
Марина замерла.
— На маму. Она покупала её до замужества. А что?
— То и есть. — Евдокия кивнула. — Ты тут живёшь. Ремонт делала ты. Коммуналку платишь ты. А квартира на маму. Завтра она замуж выйдет, мужика приведёт, и что? На улицу пойдёшь с вещами?
У Марины похолодело внутри. Она никогда не думала об этом. Мама отдала ей квартиру, когда переехала к бабушке, и это казалось естественным. Нина Сергеевна никогда не говорила о возвращении. Она вообще мало говорила. Просто приезжала с пирогами, с банками варенья, молча сидела на кухне, пила чай.
— Мама не выйдет замуж, — сказала Марина. — Она папу любит до сих пор.
— Это она тебе сейчас так говорит. — Евдокия отмахнулась. — Чтобы не расстраивать. Но любая женщина хочет устроить жизнь. Ты думаешь, ей хочется век коротать одной? Нина хороший человек, не спорю. Но странно поступила. Надо было сразу на тебя переписать.
Марина сжала пальцы. Ей хотелось возразить, но слова застряли где-то в горле.
— Я не понимаю, к чему вы, — выдавила она.
Евдокия встала. Подошла ближе.
— К тому, что мой сын не должен жить в чужой квартире. Которую завтра отберут. Ты учительница, Марина. Зарплата копеечная. Глеб один будет тянуть семью, детей. Он устанет. Выдохнется. И пойдёт искать на стороне. Ты этого хочешь?
Слова резанули. Марина отступила, прислонилась к стене.
— Мы всё обсудили. Мы любим друг друга.
— Любовь — хорошо. — Евдокия криво усмехнулась. — Но её мало, когда долги начнутся. Я не хочу, чтобы сын загнался до смерти. Поэтому, Марина, сделай так. Поговори с матерью. Пусть переоформит на тебя. До свадьбы. Иначе свадьбы не будет.
Сердце застучало. Марина открыла рот, но голос не шёл.
— Вы не можете отменить свадьбу, — прошептала она. — Это мы с Глебом решаем.
— Могу. — Евдокия взяла сумку. — И отменю. Гости не приедут. Благословения не дам. Думаешь, Глеб против меня пойдёт? Он мой сын. Он меня любит.
Она дошла до двери. Обернулась.
— Три дня. Если через три дня не скажешь, что начали переоформление, считай себя свободной девушкой.
Дверь хлопнула. Марина осталась стоять у стены. Ноги не держали. Она медленно села на пол, обхватила колени. Платье висело на дверце шкафа. Белое. Мамино. Вдруг оно показалось ей чужим.
Ателье было на первом этаже панельной девятиэтажки. Старое, советское. Вывеска облезла, в витрине объявления. Мама сидела за машинкой, строчила что-то из бархата. Очки на носу, волосы седые, растрёпанные. Она не услышала, как дочь вошла.
— Мам.
Нина Сергеевна подняла голову. Сняла очки. На лице морщины глубокие, у глаз, у рта. Но взгляд ясный.
— Что случилось? — Она встала, подошла. — Маринка, ты плакала что ли?
Марина села на стул у окна. Руки тряслись. Она сцепила пальцы, но всё равно тряслись.
— Приезжала Евдокия Павловна. — Голос дрожал. — Она требует, чтобы ты переоформила квартиру на меня. До свадьбы. Иначе свадьбы не будет.
Нина замерла. Потом села напротив. Руки сложила на коленях.
— Зачем ей это?
— Говорит, что ты выйдешь замуж. Приведёшь мужика. Мы с Глебом на улице окажемся.
Мама помолчала. Потом усмехнулась тихо.
— Я не выйду, Маринка. Я даже не думаю.
— Знаю. — Марина смотрела в окно. — Но она не верит.
Нина провела рукой по лицу.
— Переоформить не проблема. Но, Марина, если я сделаю дарение до брака, квартира не будет считаться совместной. Она останется твоей. Это правильно. Но меня смущает другое. Зачем Евдокии это? Что она задумала?
Марина молчала. Ей было стыдно. Больно. Страшно, что мама подумает, будто дочь ей не доверяет.
— Поговори с Глебом, — сказала Нина. — Пусть скажет, что думает. Если он начнёт шантажировать тебя свадьбой, Маринка, тогда подумай. Нужен ли тебе такой муж вообще.
Марина кивнула. В горле стоял комок.
Глеб пришёл вечером. Они сидели на кухне, пили чай. Марина рассказывала медленно, с паузами. Глеб слушал, нахмурившись. Постукивал пальцами по столу. Когда она закончила, он долго молчал. Смотрел в окно.
— Моя мать потребовала такое? — Голос глухой. — Да она совсем...
Не договорил. Потёр лицо.
— Я знаю, зачем ей это. — Он посмотрел на Марину. — Она хочет попросить тебя взять кредит. Под залог квартиры. У неё своя уже заложена. Ей нужны деньги. На путешествие с Мишей. Они пытаются отношения спасти.
У Марины внутри всё похолодело.
— Кредит? Под залог?
— Да. Я её знаю. Она всегда так. Не умеет жить по средствам. Марина, прости. Я не думал, что она до этого дойдёт.
Он взял её за руку. Пальцы тёплые.
— Не переживай. Я с ней поговорю. Объясню, что не пройдёт. Мы поженимся, как планировали. Никто не отменит свадьбу.
Марина кивнула. Хотела поверить. Но что-то внутри уже не верило.
Три дня прошли. Глеб говорил с матерью каждый день. Приезжал оттуда хмурый, молчаливый. Марина не расспрашивала. Ждала.
На третий день он позвонил.
— Марина. — Голос усталый. — Мама настаивает. Говорит, не придёт на свадьбу. Родственников не позовёт. Я пытался убедить, но она не слушает.
Марина сжала телефон.
— И что ты предлагаешь?
Пауза.
— Может, стоит переоформить? Просто чтобы закрыть вопрос. Это же формальность.
У Марины внутри что-то оборвалось. Тихо.
— Формальность?
— Ну да. Квартира всё равно твоя. Просто чтобы маме спокойнее было.
Марина молчала. Потом положила трубку.
Она переоформила квартиру. Нина Сергеевна подписала бумаги молча. Без вопросов. Но глаза у неё были такие, что Марине хотелось провалиться. Мать не упрекала. Просто стала другой. Вежливой. Тихой. Но чужой.
Свадьба была. Евдокия Павловна пришла, улыбалась, обнимала сына. Называла Марину «дочкой». А через две недели позвонила.
— Маринушка, помоги. Мне нужно, чтобы ты взяла кредит. Под залог квартиры. Совсем немного. Я быстро верну.
Марина молчала. Долго.
— Нет, — сказала она. — Не могу, Евдокия Павловна.
— Как не можешь? — Голос холодный. — Я же для тебя старалась! Чтобы ты защищена была!
— До свидания.
Марина положила трубку.
Глеб узнал вечером. Пришёл мрачный.
— Ты отказала моей матери? Так зачем вообще переоформляла-то? Я же ебя предупреждал. Я так понял, что ты была готова к этому - а теперь, вдруг, передумала?!
— Да.
— Марина, это же мелочь! Она обещала вернуть!
— Нет. Не возьму я кредит для неё.
Он не стал спорить. Но что-то между ними сломалось. Марина поняла: она купила эту свадьбу ценой маминого доверия. Теперь она живёт в браке, где муж не защитил её. Где она сама предала того, кто любил её больше всех.
Квартирный вопрос испортил не квартиру. Он испортил её саму.
Мама теперь приезжает редко. Сидит молча, пьёт чай. Смотрит на дочь так, будто видит чужого человека. Марина пыталась объясниться, но Нина Сергеевна только качает головой.
— Ты сделала, как считала нужным, — говорит она тихо.
И уезжает.
Глеб устаёт на работе. Приходит поздно, молчит. Они почти не разговаривают. Он ещё один раз попросил дать матери денег взаймы. Марина отказала. Он обиделся, неделю не ночевал дома. Потом вернулся. Но всё равно чужой.
Марина иногда смотрит на платье. Оно висит в шкафу. Белое, простое. Мамино. Она вспоминает, как мама шила его, прикалывала булавками, отмеряла длину. Как руки у неё были в царапинах. Как она приезжала каждый вечер после работы, уставшая, но шила. Потому что любила.
А Марина выбрала свадьбу.
Теперь она думает: а стоило ли?
Квартира оформлена на неё. Она в браке. Всё правильно. Всё законно.
Но почему-то по ночам она лежит и плачет. Тихо, чтобы Глеб не слышал. Он всё равно спит отвернувшись.
И мама больше не звонит первая.
Квартирный вопрос решён.
Осталось только понять, зачем она всё это сделала.