— Вам три дня хватит на всё про всё? — спросил Стас, даже не проходя в квартиру. — И ключи оставьте на тумбочке. Замок я потом всё равно сменю.
Я тогда стояла в коридоре в старом домашнем халате, с чёрным платком на голове, и у меня в руках был пакет с поминальным печеньем и одноразовыми стаканами. Мы только что вернулись с кладбища. На кухне ещё стояли две кастрюли — одна с лапшой, вторая с картошкой, на подоконнике сохли тарелки, в ванной на верёвке висело полотенце Валерия Павловича, которое я утром машинально постирала. А его сын уже делил квартиру.
— Что значит “три дня”? — спросила я.
— То и значит. Квартира отца оформлена на меня.
— Сейчас? Сегодня?
— А когда удобно? Через месяц? — он даже бровью не повёл. — Не устраивайте сцен. И так день тяжёлый.
Вот после этого у меня что-то внутри и оборвалось. Не когда Валера умер — там я уже всё выплакала. А именно тогда, когда чужой по сути человек сказал мне: “не устраивайте сцен” в квартире, где я прожила почти двенадцать лет.
* * * * *
Я не сразу стала такой, как сейчас. Когда-то мне казалось, что умная женщина должна выбирать не сердцем, а головой. Особенно если уже один раз обожглась.
Первый муж у меня был красивый, весёлый и совершенно бестолковый в быту. Привёл меня к своей матери в однокомнатную квартиру. Там уже жили она, его отец и мы. Потом родился мой сын Ромка — и стало совсем весело. Кроватка стояла у окна, свекровь командовала, как пеленать, чем кормить и когда гулять, муж всё чаще “задерживался”, а потом и вовсе ушёл к девочке без ребёнка и с отдельной жилплощадью.
Мне тогда было тридцать. Я вернулась к родителям с чемоданом, детской коляской и таким стыдом, будто развод — это только моя вина. У родителей дом был старый, с перекошенным крыльцом, сырыми углами и печкой, которая дымила в ноябре так, что приходилось открывать форточку. Отец ворчал, мать вздыхала, Ромка носился по комнате и всё сшибал.
Я не жаловалась. Но в голове себе зарубила: второй раз за мужчину без крыши над головой я не пойду.
Да, можете осудить. Но тот, кто жил в тесноте с ребёнком, чужой матерью и вечными упрёками, меня поймёт без лишних слов.
С Валерием Павловичем меня свела соседка моей матери, тётя Зина.
— Ты всё в принцев играешь, — сказала она. — А тут мужчина серьёзный. Квартира трёхкомнатная, дача, машина.
— Он меня на пятнадцать лет старше, — ответила я.
— И что? Зато не мальчишка, с мозгами.
Мать тогда тоже подхватила:
— Света, тебе не семнадцать. Подумай уже головой. Ромке нужен порядок, а нам — тишина на старости лет.
Вот это “нам — тишина” я тоже запомнила хорошо. Родители не выгоняли. Но очень надеялись, что я уйду сама.
И я ушла.
Сначала Валерий Павлович показался мне просто сухим. Не злым, не грубым — именно сухим. Вежливый, аккуратный, в выглаженных рубашках, с чистыми ногтями и привычкой складывать чеки в отдельный конверт. В прихожей у него стояла обувь по линейке, на кухне банки с крупой были подписаны, а пульт от телевизора всегда лежал строго справа от кресла в полиэтиленовом чехле.
— Я люблю порядок, — сказал он мне в первый же вечер.
— Я тоже.
— И лишних трат не люблю.
— Я тоже.
Тогда мне казалось, что экономность — это достоинство. Особенно после первого мужа, у которого деньги утекали как вода.
Потом выяснилось, что это не экономность. Это была прижимистость, доведённая до какой-то болезненной мелочности.
— Зачем новый чайник? Этот ещё свистит.
— Потому что ручка плавится.
— Это на функционал не влияет.
— Ромке нужны деньги на экскурсию.
— Какие ещё экскурсии? Учиться надо, а не праздно время проводить.
— Я хочу купить шторы в комнату.
— Эти чем плохи? Ещё даже не выцвели.
— Может, летом съездим хоть на неделю?
— На что там смотреть? Люди на даче отдыхают, а не деньги спускают.
У него была хорошая пенсия, потом ещё какие-то выплаты, подработки по старым связям. Но дома этого не было видно. Мы ели просто: суп, котлеты, гречка, капуста. Колбаса приличная — только к празднику. Фрукты — “по сезону, без глупостей”. Мне на новое платье он мог сказать: — У тебя шкаф не закрывается. Куда ещё?
Я сначала спорила. Потом перестала. Потому что каждый разговор заканчивался одинаково.
— Я для семьи стараюсь.
— Для какой семьи, Валера?
— А ты, выходит, не семья?
— Семья, но...
— Тогда и веди себя разумно.
Работать он мне тоже толком не дал.
— В коллективе одни мужики, — морщился он. — Зачем тебе это?
— Мне нужны свои деньги.
— На что? Я тебя кормлю, одеваю, крыша есть. Что ещё надо?
Вот это “кормлю, одеваю” было особенно унизительно. Как будто не женщина рядом живёт, а прибившаяся кошка.
Я начала подрабатывать дома: то шила, то делала на заказ мелкий ремонт одежды, то сидела по вечерам с бухгалтерией одной знакомой. Эти деньги я прятала в коробку из-под крема на верхней полке шкафа. Оттуда же доставала Ромке на куртку, на обувь, на день рождения. Валера делал вид, что не замечает. Ему было удобно не замечать то, что не требовало его расходов.
Про его сына я почти ничего не знала. Он всегда уходил от разговора.
— Есть сын, живёт своей жизнью.
— А внуки?
— Всё у них есть.
Однажды я услышала, как он разговаривает по телефону в кабинете. Дверь была прикрыта, я как раз несла ему чай.
— Переведу к пятнице...
— Нет, ей знать не надо...
— Я же сказал, здесь нечего обсуждать...
Я тогда поставила чай на комод и специально громче хлопнула дверцей. Он вышел хмурый.
— Ты давно подслушиваешь?
— Я не подслушиваю. Я в своём доме хожу. Кому ты переводишь деньги?
— Сыну. И что?
— А мне почему не сказал?
— А я обязан? Ты своему Роману помогаешь. Я своему тоже.
Сказать было нечего. Формально он был прав. Но осадок остался мерзкий. Моему сыну я давала из своих заначек. А он своему — из общего, при этом экономя на мне на каждой лампочке.
Уйти тогда? Куда? К родителям, которые уже с трудом терпели даже мои воскресные приезды? В съём? На что? Мне было сорок с лишним. Я не обманывала себя: за мной очередь из женихов и работодателей не стояла. И я осталась, слишком хорошо помнила, каково это — снова тащиться с сумками в дом, где тебя хоть и принимают, но не ждут.
Потом Ромка вырос, выучился и уехал в другой город. Я провожала его на вокзале с контейнерами котлет, шарфом в сумке “на всякий случай” и комом в горле. Валера только сказал:
— Ну и правильно. Взрослый мужчина должен жить отдельно.
Когда Ромка уехал, я вдруг поняла, что у меня впервые за много лет появились "лишние" деньги. Купила себе светлое платье без спроса. Съездила в санаторий на три дня, пока Валера лежал на обследовании. Пила кислородные коктейли, мазала лицо кремом, гуляла по аллее и думала: может, ещё не всё.
Но “не всё” закончилось быстро.
* * * * *
После больницы Валера вернулся другим. Слабый, злой, придирчивый. Сначала ходил с палкой, потом почти перестал вставать. Нанять сиделку? Он устроил скандал.
— В моём доме чужих не будет!
— Но я одна не справлюсь.
— Справишься. Ты же женщина.
— Я тоже человек, вообще-то.
— Моя мама как-то справлялась и не ныла.
С этого и началась моя вторая работа — бесплатная, круглосуточная и неблагодарная.
Утка, лекарства по часам, мокрые простыни, вызовы врача, поликлиника, рецепты, очередь в аптеке, каша без соли, бульон через ситечко, бельё на сушилке, ночные подъемы, его вечное недовольство...
— Опять суп холодный.
— Он еще не успел нагреться.
— Плохо, очень плохо...
— Почему рубашка не та?
— Валера, ты лежишь дома.
— И что теперь, в чем попало лежать?
Иногда мне казалось, что он нарочно проверяет, где у меня кончится терпение. Но оно почему-то всё не кончалось. Наверное, потому что нас, женщин моего поколения, слишком долго учили: если уж взяла на себя — тащи. Даже если тебя за это не благодарят, а только шпыняют.
Однажды я всё-таки позвонила его сыну. Долго искала номер в старом записном блокноте, где Валера держал телефоны с поликлиникой и сантехником.
— Алло, Стас? Это Светлана.
— Какая Светлана?
— Я живу с вашим отцом. Ему плохо. Может, вы приедете хоть на пару дней? Я уже просто с ног валюсь.
— А раньше вы где были?
— Что значит где? Я с ним двенадцать лет провела.
— Вот и занимайтесь дальше. Мне ваши семейные разборки не нужны.
И отключился.
В тот же вечер Валера узнал о звонке и устроил мне такой разнос, будто это я перед ним в долгу.
— Кто тебе дал право лезть к моему сыну?
— Я попросила помощи.
— От тебя только этого и ждал. Чтобы ты тут начала права качать.
— Права? Я тебе судно выношу и сплю по три часа!
— Не нравится — дверь там. Сам как-нибудь справлюсь!
Вот после этой фразы я впервые собрала сумку. Достала из шкафа кофту, нижнее бельё, документы, бросила в пакет зарядку. Потом посмотрела на него — худого, злого, беспомощного — и села на край дивана. Не смогла уйти. Совесть, будь она неладна, иногда держит крепче любых замков.
* * * * *
Он умер в начале марта. Тихо, под утро. Я как раз поставила чайник и резала хлеб. Услышала, что в комнате стало совсем уж тихо. Зашла — а там всё.
Дальше было как в тумане. Скорая, морг, звонки, чёрный платок, деньги из моей коробки на венки, на автобус, на поминальный стол, на церковь — хотя он сам в церковь не ходил, но люди же спросят. Всё на мне. Стас приехал только к кладбищу. Стоял в дорогом пальто, в чистых ботинках, с лицом человека, у которого сегодня неприятное дело образовалось.
А вечером сказал про три дня.
— Я тут жила двенадцать лет, — сказала я.
— И что?
— Я ухаживала за вашим отцом.
— Вас кто-то заставлял?
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. У него была своя жизнь, у вас своя. Квартира его, значит, теперь моя по закону. Вы же не замужем были...
Потом пришёл ещё какой-то мужчина в очках, с папкой.
— Светлана Викторовна, у вас нет регистрации брака, — сказал сухо. — Поэтому наследственных прав вы не имеете.
— Но я с ним жила!
— Это не является основанием.
— Я за ним ухаживала!
— Это тоже не является основанием.
Вот так и узнаёшь цену словам “мы же семья”.
Я позвонила Ромке. Он примчаться не мог — работа, командировка, деньги впритык. Но хоть не отмахнулся.
— Мам, ищи юриста.
— На какие ши-ши? Я всё спустила на похороны.
— Тогда хотя бы ничего не подписывай.
А подписывать было и нечего. Стас действовал быстро и бескомпромиссно. Через два дня в прихожей уже стояли мои сумки, пакет с лекарствами, коробка с фотографиями и тот самый чемодан на колёсиках, с которым я когда-то приехала к Валере.
— Вы сами уйдёте или помочь? — спросил он.
Я посмотрела на него и вдруг поняла: вот это и есть итог всей моей “умной” женской стратегии. Искала мужчину с квартирой, чтобы не мыкаться по углам. Нашла. Прожила в его доме больше десяти лет. Состарилась рядом с ним, выслужила ему старость, отдала здоровье — а в конце оказалась даже не вдовой, а так, сиделкой с чемоданом.
— Не надо помогать, — сказала я. — Сама дойду.
Он ещё что-то говорил про ключи, про сроки, про свои права. Я уже не слушала.
Хорошо, что у меня осталось хоть куда идти. После смерти родителей их старая жилплощадь досталась Ромке — я сама когда-то настояла, чтобы оформить на него. Тогда мне казалось: так надёжнее, всё сыну. И вот туда я и вернулась. С облезлой ванной, скрипучим диваном, кухней в шесть метров и шкафом, который до сих пор пах нафталином.
Села на табуретку, поставила рядом свой чемодан и впервые за много лет расплакалась не от обиды, а от злости на саму себя.
Не за то, что хотела жить по-человечески. Это нормально.
А за то, что чужую квартиру слишком легко приняла за свою защиту.
Сейчас прошло уже время. Я снова подрабатываю. Понемногу привожу ту старую квартиру в порядок: повесила новые шторы, купила чайник, переклеила обои в коридоре.
Иногда думаю: если бы можно было вернуть всё назад, пошла бы я к Валере? Наверное, всё равно пошла бы. Только уже не с пустыми руками и не с пустой головой. Либо ЗАГС, либо вложения в своё. И никаких больше “ты и так живёшь как у Христа за пазухой”.
А вам приходилось потом горько жалеть, что когда-то не оформили всё на бумаге, потому что “мы же семья”? И можно ли вообще считать дом своим, если ты вложила в него годы жизни, а по документам ты в нём никто?
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...