Святки отшумели, отзвенели колокольчиками на дугах конных троек, отпели колядками под заледенелыми окнами. А вслед за ними отгремела никем не жданная свадьба кузнеца Демида и первой красавицы Рады. Деревня, уставшая от долгих гуляний, постепенно возвращалась к привычному, размеренному зимнему быту. Только снег вокруг стал словно бы ещё белее, а морозы ударили с новой, пугающей силой — такой, что по ночам трещали брёвна в стенах старых изб.
Но в доме кузнеца Демида царили тишина и густое тепло.
Печь была жарко натоплена, на столе, застеленном чистой льняной скатертью, пыхтел пузатый самовар.
— Радушка, не обожгись, — ласково, с затаённым обожанием произнес Демид, ставя перед девушкой кружку с крутым травяным кипятком.
Она сидела у самого огня, подтянув колени к груди. На ней была простая холщовая рубаха, а тяжёлая чёрная коса свободно перекинута через плечо. В волосах тускло поблёскивала железная роза.
«Рада» подняла на кузнеца глаза. В них больше не было ни капли прежней надменности. Они смотрели спокойно и... преданно. Так смотрит спасённый от верной гибели зверь на того, кто вытащил его из капкана.
Она обхватила горячую глиняную кружку обеими руками. Пальцы её, несмотря на жару в избе, всегда оставались немного прохладными — единственное, что теперь напоминало о её истинной природе. Но Демида это не пугало. Наоборот, ему казалось, что в этом кроется какая-то особенная, хрупкая тайна его суженой.
— Мне тепло, Демид, — тихо ответила нечисть, и уголки её губ дрогнули в робкой, мягкой улыбке. — С тобой мне всегда тепло.
Деревня ещё долго гудела, обсуждая внезапную перемену в первой красавице. Бабы шептались, мол, приворожил кузнец девку, не иначе. Дуняша крестилась, вспоминая то странное, пустое выражение лица Рады ранним утром после гаданий. А старая Марфа лишь качала головой, глядя вслед воркующей паре, да крепче запирала ставни по ночам.
Но самому Демиду не было дела до сплетен. Та ядовитая, гордая красавица, что высмеивала его хромоту, исчезла, словно её и не было. На её месте оказалась девушка тихая, работящая, не боящаяся ни сажи, ни тяжёлой работы. Она могла часами сидеть в углу кузни, заворожённо глядя, как он бьёт тяжёлым молотом по раскалённому металлу. Она тянулась к нему, к его силе и огню, как замёрзший путник тянется к спасительному костру. И Демид, не веря своему счастью, отдавал ей всё свое тепло без остатка.
Кузнец опустился на колени перед лавкой, бережно взял прохладные ладони жены в свои, широкие и мозолистые, и поднёс к губам. Согревая их своим дыханием, он прошептал:
— Я никому тебя не отдам. Слышишь? Весной дом новый ставить будем, светлый. И кольцо я тебе такое выкую, что ни у одной княжны такого не будет. Не из золота — из чистого железа, крепкого, как моя любовь.
Морок в теле девушки зажмурился от удовольствия. Чужое сердце в груди сладко замерло. Жизнь. Вот она, настоящая, горячая, полная запахов дыма, пота и свежего хлеба. Как же глупа была Рада, гоняясь за холодным блеском серебра и иллюзией величия, когда истинное сокровище билось прямо здесь, в груди этого пропахшего гарью человека!
— Да, — шепнула она, склоняясь и касаясь губами его жестких, кудрявых волос. — Только из железа.
В этот момент за окном завыл ветер, швырнув в стекло пригоршню сухого снега. «Рада» вздрогнула и открыла глаза.
Её взгляд упал на большое зеркало в железной оправе, висевшее на противоположной стене. Демид давно хотел его снять — заметил, что жена больше в него не смотрится. Но она почему-то просила оставить.
Поверхность стекла была мутной. Но для Морока она оставалась прозрачной, как слеза.
Там, по ту сторону, в бесконечной, безмолвной ледяной пустоте, стояла настоящая Рада.
Она больше не металась. Не била кулаками по невидимой преграде. Роскошные чёрные волосы побелели, сливаясь со снежной мглой. Кожа стала прозрачной, а некогда яркие, полные гордыни и презрения глаза теперь были пустыми, бесцветными осколками.
Она стояла неподвижно, медленно замерзая в вечности. Она получила именно то, что искала в ту страшную ночь, — идеальную, безупречную, ледяную красоту, неподвластную ни времени, ни человеческим чувствам. И абсолютное, звенящее одиночество.
Морок, прижимаясь к груди горячего, живого кузнеца, посмотрел прямо в эти пустые глаза по ту сторону стекла. На губах существа, укравшего чужую жизнь, заиграла едва уловимая, торжествующая полуулыбка.
Оно чуть заметно кивнуло своему зазеркальному двойнику.
«Прощай», — одними губами, беззвучно произнесла новая Рада.
Затем она отвернулась от холодного стекла, уткнулась лицом в тёплую, пахнущую дымом рубаху Демида и закрыла глаза.
Святочные чудеса закончились. Впереди была долгая, счастливая, человеческая жизнь.
КОНЕЦ