Есть в тайге одно негласное правило: никогда не спрашивай напарника, что ему померещилось в сумерках у погасшего костра. Потому что либо он ответит правду, и ночь после этого станет бесконечной, либо соврёт, и ты будешь до утра ворочаться, прислушиваясь — а точно ли соврал? В ту ночь, когда сентябрьская слякоть загнала нас на крохотный островок среди чахлых кедров, я впервые пожалел, что мы не взяли с собой соль. Не для того чтобы сдобрить ужин из глухаря. А чтобы насыпать её кругом, по самому краю света от костра, как делали старики. Говорят, через такую черту ни зверь не переступит, ни та, что бродит меж стволов, не осмелится. Бредни чавкали в грязи, дым выедал глаза, а в голове, как заевшая пластинка, крутилась дурацкая строчка про «сень древ могучих». И только когда мы залезли в полиэтиленовые мешки, спасаясь от ледяной воды, я понял: здесь, в этой дырявой тишине, древняя сень — это мы сами. Полуживые, продрогшие, но всё ещё цепляющиеся за жизнь.
****
Сентябрь в этом году выдался слякотным. Дожди, казалось, пропитали насквозь саму тайгу: ручьи вздулись, низины превратились в сплошное месиво, и любая ветка, за которую цепляешься, щедро окатывала ледяными каплями. Мы с напарником, обутые в тяжелые бредни, которые при каждом шаге издавали противное чавканье, с утра до вечера месили эту бесконечную кашу. Груз пришлось переносить частями, перекидывая его через моховые трясины, словно в какой-то изнурительной игре с самим собой. За день сумели продвинуться всего на двенадцать километров. До зимовья не дошли самую малость, и ночевать пришлось прямо в лесу, на небольшом островке среди кедров.
Кедры, впрочем, были такими чахлыми, что язык не поворачивался назвать их могучими. Но откуда-то из глубин усталого сознания выплыла и застряла занозой строчка про «сень древ могучих», и теперь она без конца крутилась в голове, как заевшая пластинка на старом патефоне. Верный признак того, что силы на исходе.
Дров натаскали много, но они были сырыми, едва тлели и нещадно выедали глаза дымом. К тому времени, когда мы наконец разделали сбитого днем над болотным озерцом харитошу (так мы называли глухаря), освободив его от пера и потрохов, и распихали тушку по рюкзакам, стемнело окончательно. И тут, как по закону подлости, выяснилось, что соль мы забыли. Решили варить мясо подольше — авось не так противно будет есть пресное. А ничего, ели за милую душу, прихлебывая жирным, но несоленым бульоном.
Лежанки себе соорудили из кедрового лапника, да только твердого основания под ним не было. Ложишься, а все выпуклые части тела тут же погружаются в ледяную сентябрьскую воду. Выход, правда, нашли быстро: залезли в большие полиэтиленовые мешки — вот тебе и лайфхак. Так и сидели полулежа, лицами к костру. Ощущения были необыкновенные: снизу пробирает холод, спереди жар печет, а внутри мешка — настоящая турецкая баня. Всю ночь крутились волчком, пытаясь хоть как-то устроиться и забыться сном.
Наутро нам предстояло преодолеть полосу плавучих кедровых островков — штука коварная и опасная. Между корней там зияют пустоты, наполненные водой, и в одно мгновение проваливаешься по самое «развитие»: ноги заклинивает в узкой расщелине, а сверху тяжеленный рюкзак давит на голову и спину, расплющивая тебя. Без помощи попутчика выбраться невозможно. Я уже имел «удовольствие» испытать эти ощущения в прошлом году, правда, тогда всё случилось при свете дня. Ногу я тогда вытащил без сапога, и пришлось потом прорубать окно в корнях, чтобы вызволить обувку.
Снова пробираясь через эту полосу, мы в который уже раз заспорили: есть ли под этими сплетениями твердая почва? Или эти острова и вправду плавают на воде, как огромные плоты? Хотя чудес в природе хватает. Мое воображение услужливо рисовало черную бездну подземного озера, и холодок предательски заползал под сердце. А что, если я булькну туда с головой? Всё, пиши пропало. Но проверять глубину шестом времени не было, да и думать об этом не хотелось — так, глядишь, и спокойнее будет. На промысле часто так: гонишь от себя дурные мысли, чтобы не расслабляться.
Зимовье встретило нас сумерками, запахом сырости, прелых тряпок и дверью, заклеенной от сквозняков чем попало. Жилым тут и не пахло. Первым делом — собак на привязь. Потом — тщательный осмотр. Это закон: сначала проверяешь всё вокруг, а уж потом — чай. Обследовали потолок, посмотрели, не насыпалась ли хвоя на разделку трубы. Межсезонные гости могли и пластиковую бутылку с соляркой у трубы забыть. А дальше и фантазировать не надо: потечет горючка вниз, а над буржуйкой жестяной дымоход от жара аж малиновый — и привет, хлопок. А то и пламя.
Тут главное — успеть выскочить. Поэтому и надо всё обнюхать, прощупать. Может, какой незваный гость и латунный патрон в полено забил — бывает и такое, без дроби, но с порохом, чтобы головешки по всему зимовью разметало. Или еще «безобидная» шутка: побрызгали на стены керосином. Пока холодно — запаха нет, а как печку затопишь, такая вонь пойдет, что дверь не откроешь.
Светлое время первым делом обходишь территорию, смотришь под ноги, проверяешь, нет ли битого стекла. Незваные гости могут и так пошутить. Наступит собака на донышко — распорет лапу, и минимум на две недели она из хода выбыла. А что такое две недели на пушном промысле, кто бывал — тот знает.
Грустно всё это. По-коми это называется «таежным мастером», но грустно оттого, что на смену вековой традиции охотничьей взаимовыручки приходят воровство, пакости и показуха. Слава богу, нас миновала эта чаша. Но слышал я рассказ очевидцев, как один охотник, Костя, от своего горящего зимовья бежал в мороз в одном исподнем, надев на себя оцинкованную ванну. Восемь километров бежал до дороги, где машину оставил.
Хорошо, если следов пребывания чужаков нет. А если есть — сидишь сутки, а то и двое на нервах, как на иголках, и ждешь сюрпризов. Печка от застоявшегося воздуха дымит, никак не хочет разгораться. Простучали трубу поленом — и вот оно, счастье: пламя весело загудело, чайник зашумел. Лампа заправлена авиационным керосином, и стекло на ней новенькое, только что принесенное, весело поблескивает. Вот только надолго ли? Нечаянно плеснешь водой — и всё, стекло в трещинах. И снова придется оплетать его тонкой нитью нихрома, как рябчика петлей, и дышать рядом бояться.
Наконец можно раздеться и лечь горизонтально. Голеностопы с наслаждением задираешь повыше, в специальные петельки над рамой, чтобы свинец из мышц уходил вместе с кровью. Зимовье крохотное, толчея, как в трамвае в час пик. Решили обустраивать быт по очереди: один двигается, другой собак гладит. Поживут еще на городских-то жирках. Нет сил заниматься костром-баней.
В тайге у охотника три врага: расстояние, груз и голод. И так — изо дня в день. Во многих областях России, особенно в европейской части, охота давно стала цивилизованной. А в Сибири всё еще промышляют по старинке, в убогих зимовках, разбросанных по бескрайней тайге. К большинству из них можно добраться только пешком, и не за один переход. Дичь там, где нет дорог. Эту аксиому знает любой житель таежных поселков. Прорубиться к зимовью — значит открыть к нему доступ каждому. Поэтому охотники тщательно скрывают свои тропы, рушат переходы через ручьи и малые реки, чтобы чужие не шастали по угодьям. А уж зимой так запрячут, что днем с огнем не сыщешь.
Сегодня нам предстоит еще один переход — до границы Красноярского края. Все рюкзаки нужно перепаковать. В этом зимовье оставлено всё необходимое для дальней дороги, в дальнем углу. Вес распределен по инструкции — на уровне лопаток, объем на дне.
И снова медленное движение по визирам и профилям: сначала на восток, потом на юг. Дождь идет зарядами, воздух тяжелый, влажный, пластами лежит в логах. Кажется, что он не менялся здесь годами. Бывало, поешь чесноку, а через неделю возвращаешься и чувствуешь в низине тот же запах. И слюна мгновенно наполняет рот — от голодных воспоминаний о малосольных огурцах, о хлебе с солью, которая крупными кристаллами ложится на ломтик под лезвием ножа.
Но хуже всего — тоска по хлебу. Сухари, которые так тщательно готовишь на большой земле, разрезая булку вдоль, закладывая внутрь масло и отправляя в духовку с обязательным переворачиванием, чтобы масло пропитало каждый сантиметр мякиша, — они заканчиваются всегда рано или поздно. И тогда хлебная ностальгия перерастает в навязчивую идею. Начинаешь мечтать о том, какого именно хлеба отведаешь, вернувшись. В этих грезах хлеб снился мне даже чаще, чем женщины.
Хотя женщины, конечно, тоже снятся. Особенно в первые дни, пока голова еще не захвачена охотой, поиском соболя. А как только сезон входит в колею, сны у охотника становятся как у собаки: с подергиванием лап, повизгиванием и похрапыванием. Там ты гоняешь соболя, чуешь его под корнями, достаешь из дупел.
Но женщины на промысле бывают и наяву. Приходила как-то к соседу супруга — подкормить добытчика, помочь занести груз, устроить постирушку. Да и, не секрет, помиловаться среди девственной тайги. Тут тебе не люди, не стены — одни «картонные стены» называют такие зимовья. Не детишек же стесняться, спящих в соседней комнате. На сотни километров вокруг — ни души. Ходи хоть голышом, разве что медведь заглянет полюбопытствовать.
Однажды и я напросился к соседу за очередной порцией продуктов и боеприпасов. Повезло: вездеходом подбросили прямо к избушке. Захожу, а там — она. Живая, улыбчивая, застенчивая, каждой клеточкой светится от удовольствия. В спортивном костюмчике голубеньком порхает, и пахнет от нее... пахнет так, что ноздри разрываются. Глаза боишься поднять, чтобы не прочитала моих истинных мыслей. И свой суконный кардиган, штопаный-перештопаный белыми толстыми нитками, кажется ужасным. Руки-грабли с грязными ногтями стыдливо прячешь в карманы. Бороденка еще смешная, не отросла. В общем — пингвин полное, а не мужчина. А тут еще и женские панталоны, надетые поверх суконных брюк, — вещь для нас, охотников, удобная и привычная, а при даме вызывают одно смущение. Сосед же мой, как сыр в масле, возлежит на нарах шейхом арабским, в белоснежных кальсонах, в полной нирване, и управляет этим счастливым созданием одним мановением руки.
Сижу, чувствую себя лишним, пятым колесом. Понимаю, что моему физическому и астральному телу здесь делать нечего. Самое большее, что обломится — увидеть за чаем мимолетную ласку или безобидное поглаживание по коленке. На дворе темень, ночлега не избежать, а я тут явно мешаю. Еда, правда, божественная: вкусная пища со специями, аромат жареной медвежатины, как в ресторане. Чайник эмалированный блестит, оказывается, он от рождения белый был, я и не знал. И стекло на лампе не закопченное, и свет какой-то праздничный.
«Везет же человеку», — думаю. Усталость от пройденных верст берет свое, глаза слипаются. Да и мы с соседом накануне медведя свежевали, центнера на четыре, тоже не с курорта приехали. Отворачиваюсь к бревенчатой стене, а сам слышу, как шелестит ее шелковый костюмчик, как пахнет кремом для рук... И так себя жалко становится! А сон не идет, хоть ты тресни. Не идет, и всё тут. Какая-то вибрация во всем теле, уши горят, каждый шорох с соседних нар воспринимаю с замиранием сердца. Слова, обращенные к хозяйке, жгут огнем, и в то же время думаю: «А черт подери, спал бы тут мужик, не было бы никаких мучений».
Тишину разрывает шепот:
— Подвинься, а то я сейчас упаду.
Потом короткий суетливый скрип. Мое «дельфинье» полушарие кричит: «Упади! Давай! Ну подай уже!» Фух... Что гормоны с человеком делают... Второе полушарие просыпается от стыда за первое. Пот со лба утираю, хотя в зимовье уже прохладно, печка сырыми дровами тихонько потрескивает. Попить бы... Но темень кромешная, где тот чайник? В своем зимовье я бы просто руку протянул — всё под рукой. А здесь... Черт его знает, где он там стоит. Придется терпеть до утра.
И надо же было мне ввязаться в эту авантюру, прийти к этому медовому таежному месяцу! Теперь неделю будут мучить непотребные сны.
Еще затемно, направив луч фонаря в стену, я оделся тихо, как мышь. Схватил рюкзак, ружье, топор — и ходу. Без еды, без отдыха. К вечеру дотащился до своего родного зимовья, вымотал себя до крайности. Зато спал потом как ангел. Чур меня, чур от женщин на охоте! Храни меня бог от них подальше.
В световой день мы, конечно, не уложились. После того как форсировали речку, несколько километров шли сосновым бором, подсвечивая дорогу фонарем. Тропа пролегала краем обрывистого берега с песчаной осыпью. На уступе, как истуканы, сидели глухари. Галичником их здесь называют. Собираются они в заморозке от полутора до двух десятков. Место это курятником прозвали. Два-три капкана поставишь — никакой стрельбы, чтобы подранков не было, и всегда ты с мясом. Попадается петух с курицей, стоят изваяния. Подходишь, а он и не пытается освободиться, взлететь. Покорно ждет своей участи.
И вдруг — словно что-то лопнуло внутри меня, и земля стремительно понеслась навстречу. Оказывается, я рухнул лицом вниз. Вес рюкзака вдавил мой нос и рот в сырой, холодный мох. Напарник скинул с меня рюкзак, перевернул на спину и начал хлопать по щекам.
— Вздохни! — донеслось словно издалека. — Вдохни!
Капли дождя, холодные, как лед, падали на лицо и шею, приводя в чувство лучше нашатыря. Обморок отпустил. Голова стала хрустально-чистой, необыкновенно ясной. Детализация предметов и событий была просто невероятной. Наверное, время в такие моменты замедляется. Чувствуешь себя как в фантастическом фильме: всё слышишь, каждый шорох, каждое движение, а силы постепенно возвращаются к рукам и ногам. С помощью напарника я поднялся, влез в лямки рюкзака и, неуверенно переставляя ноги, побрел дальше.
У каждого человека свой предел. Мой организм только что дал сбой. Но угрызений совести за этот обморок не было. В обустройстве зимовья я уже не участвовал — спасибо напарнику, у него кишка оказалась потолще. Он всё сделал в лучшем виде, даже чайник вскипятил.
Аромат свежего, крепко заваренного чая мгновенно пересушил мне рот. Дрожащими руками я взял кружку, отхлебнул вяжущий, обжигающий напиток и, откинувшись на свернутый спальник, бездумно уставился в потолок. В печке гудело пламя, шумел чайник, весело поблескивала новеньким стеклом лампа, заправленная авиационным керосином. Жизнь продолжалась.
#рассказы, #истории_из_жизни, #тайга, #охота, #выживание, #экстрим, #зимовье, #север, #путешествия, #байки_старых_охотников