«Русские солдаты – черти не хуже мюридов!» – сказал Хаджи-Мурат, объясняя свои поражения. Да, были когда-то времена, когда русские не стеснялись быть завоевателями, покорителями, колонизаторами. Когда великороссы плечом к плечу с малороссами и казаками громили горцев и наводили порядок на югах. Да если бы уже в середине XIX века появился кинематограф, уверен, жанр истерна был бы не менее развит, чем вестерны. А, может, и больше: тот фронтир, что был на Кавказе полтора-два столетия назад, производит неизгладимое впечатление даже в письменных рассказах очевидцев. В 1857 году в газете «Русский инвалид» были опубликованы дорожные записки о Кавказе и Северном Дагестане некоего Петра Егорова. Этот русский человек оказался на Кавказе в 1841 году, провёл там не менее десяти лет. Егоров был эрудирован и писал очень легко, живо. Жаль только, что так мало. Но даже этих двух его публикаций (про 1841 и про 1851 годы) хватило бы для крутого сериала, если бы российские кинематографисты, простите, уме
«Русские солдаты – черти не хуже мюридов!» – сказал Хаджи-Мурат, объясняя свои поражения. Да, были когда-то времена, когда русские не стеснялись быть завоевателями, покорителями, колонизаторами. Когда великороссы плечом к плечу с малороссами и казаками громили горцев и наводили порядок на югах. Да если бы уже в середине XIX века появился кинематограф, уверен, жанр истерна был бы не менее развит, чем вестерны. А, может, и больше: тот фронтир, что был на Кавказе полтора-два столетия назад, производит неизгладимое впечатление даже в письменных рассказах очевидцев.
В 1857 году в газете «Русский инвалид» были опубликованы дорожные записки о Кавказе и Северном Дагестане некоего Петра Егорова. Этот русский человек оказался на Кавказе в 1841 году, провёл там не менее десяти лет. Егоров был эрудирован и писал очень легко, живо. Жаль только, что так мало. Но даже этих двух его публикаций (про 1841 и про 1851 годы) хватило бы для крутого сериала, если бы российские кинематографисты, простите, умели в кино и любили бы свою страну и свой народ. Стоит отметить главное: Пётр Егоров был честным русским патриотом, при этом лишённым национального чванства. Он уважал храбрость всех воинов, не поливал грязью противников, но был на стороне, конечно, своих – русских. К сожалению, газета не привела биографических данных автора: будем надеяться, что всё у него в жизни сложилось хорошо. Итак, вот некоторые моменты из его записок.
В те лишённые политкорректности и дружбонародности времена русский Егоров так определил основную проблему будущей «всесоюзной житницы, кузницы и здравницы» – Кавказа:
Проѣзжая по Кавказской Линіи, отъ Владикавказа до Екатеринограда и отъ Екатеринограда до Кизляра, то въ виду, то близъ Терека, видишь, какъ сказалъ Пушкинъ, «богатыя станицы» и жалѣешь, что онѣ не такъ богаты, какъ бы имъ слѣдовало: природа здѣсь изобильна и щедро вознаграждаетъ труды человѣка; но человѣкъ очень мало извлекаетъ пользы изъ благодѣтельной почвы и невполнѣ наслаждается благами земли. Война, кровавая война лишаетъ людей счастія жизни! Исламизмъ – виновникъ всѣхъ несчастій, живущихъ на Кавказѣ! Будь горскія племена Христіане, въ какомъ цвѣтущемъ состояніи находился бы этотъ край! Широкія поля, подобно морю, волновались бы колосьями пшеницы; необозримые луга, которые теперь пестрѣютъ одними только цвѣтами, тогда покрывались бы табунами прекрасныхъ породистыхъ лошадей, стадами крупнаго рогатаго скота, атарами тонкорунныхъ овецъ и пушистыхъ козъ; безконечные, вѣковые лѣса могли бы послужить къ постройкамъ не однѣхъ станицъ, а многихъ городовъ; сады и виноградники съ великимъ избыткомъ надѣляли бы жителей плодами и виномъ, а дикія животныя, не говоря о звѣряхъ, олени, козы, кабаны, стаи различной пернатой дичи и множество фазановъ, служили бы полезною забавою для охотниковъ; предметы сельской промышлености, шелководство, пчеловодство, разведеніе марены и тому подобнаго, доставили бы огромныя выгоды какъ сельскому хозяйству, такъ и торговлѣ. Но, повторяю, кровожадный исламизмъ ставитъ крѣпкую преграду благоденствію края. Что сокрушитъ это зло и водворитъ благосостояніе? – Война? Нѣтъ: она только раздуваетъ искру ненависти и производитъ взаимный пожаръ, который равно опустошаетъ какъ тѣхъ, такъ и другихъ. Казакъ идетъ въ горы наказать хищниковъ огнемъ и мечемъ, но, наказывая ихъ, наказываетъ и себя: онъ можетъ пасть въ рукопашной схваткѣ, или возвратиться безъ руки или безъ ноги; пожалуй, съ нимъ и этого не будетъ, но все же поля его пустѣютъ и домъ остается сиротою. Казакъ въ своемъ домѣ не хозяинъ; онъ подобенъ солдату на постоѣ: сегодня дома, а завтра въ походѣ, куда беретъ съ собою и послѣднюю копѣйку, и лучшаго коня. И что-жъ изъ этого? Онъ то и другое теряетъ, а не пріобрѣтаетъ ничего.
Что же смиритъ Кавказъ? Мирные трактаты? Они полудикарямъ непонятны; да и съ кѣмъ вести переговоры и заключать условія? Народъ безъ законовъ, безъ властей, гдѣ каждый себѣ и князь, и бояринъ, гдѣ все рѣшаетъ сила и мечъ. А Шамиль – глава горскихъ народовъ? Шамиль – глава безъ закона: сегодня онъ, а завтра на его мѣсто будетъ десять подобныхъ ему. Къ тому же онъ глава и имамъ въ глазахъ одной только невѣжественной, дикой толпы, а у тѣхъ лицъ, которыя, окружая его, понимаютъ вещи въ прямомъ ихъ значеніи, онъ есть не иное что, какъ хитрый предводитель, атаманъ великой шайки разбойниковъ. Что же касается до главы народовъ въ полномъ значеніи этого слова, то онъ въ своемъ родѣ политическая кукла, поставленная на пьедесталѣ для ослѣпленія черни... Кромѣ того, развѣ исламизмъ можетъ допустить братскій союзъ магометанина съ христіаниномъ? Никогда. Христіане въ глазахъ мусульманъ невѣрные, а каждый невѣрный есть смертельный врагъ магометанина. Такъ гласитъ коранъ и такъ толкуютъ всѣ муллы и старшины, которые, изъ видовъ корыстолюбія, держатъ народъ въ ослѣпленіи и раздуваютъ вражду, чтобы на развалинахъ благосостоянія ближняго воздвигать собственное и жить на счетъ другихъ. Притомъ Персія и Турція могутъ-ли равнодушно смотрѣть на владычество Русскихъ на Кавказѣ? Онѣ не только поддерживаютъ, но даже воспламеняютъ религіозный фанатизмъ: всѣ хаджи, странствующіе въ Мекку и Медину, возвращаются въ свои гнѣздилища еще съ большею ненавистію къ Русскимъ; пришедшіе же съ Востока сеиты (Сеитъ, какъ потомокъ Магомета, носитъ земеную чалму и уважаемъ въ народѣ) и дервиши, эти хитрые пройдохи, всегда приносятъ сѣмена раздора, и, пользуясь уваженіемъ толпы, вооружаютъ ее противу мира и тишины христіанъ.
И далее Егоров живописует последствия насаждения исламизма среди горцев:
Не только окрестности Кизляра, но даже облегающіе его сады небезопасны: нерѣдко Чеченцы или другіе хищники-абреки, переправясь черезъ Терекъ, проникаютъ въ нихъ и, притаясь въ густотѣ виноградниковъ, скрываются по нѣскольку сутокъ, выжидая добычи, убить оплошнаго хозяина, или схватить въ плѣнъ беззащитную женщину, дѣвушку или ребенка. Не слава, не доблестная храбрость воина зоветъ абрека на это ремесло, а гнусная корысть и кровожадность: онъ, какъ звѣрь, лежа въ травѣ или сидя въ кустахъ, высматриваетъ, кто идетъ: если женщина, дѣвушка или ребенокъ, то хищникъ выскакиваетъ изъ своей засады, схватываетъ слабую, трепещущую жертву и уводитъ въ плѣнъ; но если идетъ хорошо вооруженный житель и храбро смотритъ, какъ бы желая встрѣтиться съ врагомъ и сразиться, то коварный хищникъ самъ притаитъ дыханіе, или же, при удобномъ случаѣ, стрѣляетъ въ упоръ изъ-подъ куста, и, убивъ храбреца, обираетъ его и съ кровавою добычею поспѣшно убѣгаетъ, боясь тревоги; по нерѣдко страшные головорѣзы, за свое кровавое ремесло, платятся собственною жизнію.
Не задолго до нашего пріѣзда, одинъ кизлярскій Армянинъ, возвращаясь изъ своего сада, былъ встрѣченъ хищниками, съ которыми хотя и обмѣнялся выстрѣлами, но самъ палъ убитый пулею. Ехавшій съ нимъ на одной телегѣ его работникъ ударилъ по лошади и ускакалъ: тѣмъ только онъ спасъ себя и тѣло хозяина.
По такимъ-то причинамъ, на Кавказѣ каждый живущій долженъ быть хорошо вооруженъ, на каждомъ шагу остороженъ, храбръ и отваженъ.
Въ Кизлярѣ, какъ и въ другихъ подобныхъ ему городахъ и крѣпостяхъ, на базарѣ и по лавкамъ много шляется мирныхъ Чеченцевъ и прочихъ Азіятцевъ, которые свободно высматриваютъ и весьма легко все подслушиваютъ, а собранныя свѣдѣнія передаютъ непріятелямъ; мало того, они даже служатъ имъ проводниками, и тѣмъ способствуютъ имъ въ хищничествѣ; иначе абрекамъ трудно было бы пускаться въ свои отчаянные поиски. Повторяю, безъ пособія мирныхъ, всѣ покушенія горцевъ были бы безуспѣшны.
Когда я писалъ эти записки, близъ оконъ нашей квартиры собралось нѣсколько сотень линѣйныхъ и донскихъ казаковъ: сотенные командиры живо сдѣлали расчетъ казакамъ, и, раздѣлясь на партіи, поѣхали въ разныя стороны – нѣкоторые шагомъ, а нѣкоторые во всю рысь. Говорятъ: «Въ садахъ абреки взяли въ плѣнъ одного солдата». Но жители такъ привыкли къ подобнымъ происшествіямъ, что почти не обращаютъ на нихъ вниманія. На Кавказѣ о погибшемъ человѣкѣ менѣе говорятъ, чѣмъ въ Россіи о баранѣ, котораго волкъ унесъ изъ стада.
Само собой, в таких условиях выживали люди неробкого десятка, склонные к взаимовыручке:
– А что если на насъ нападутъ Черкесы? – спросилъ я дорогою у казаковъ.
– Черкесы! Зачѣмъ они сюда зайдутъ?
– Но если?
– Если, то мы въ каре, сами спѣшимся и изъ каре будемъ драться.
– Васъ только трое: что можете сдѣлать?
– Насъ трое, да васъ двое, да три ямщика: вотъ и стало восьмеро: кто пали, кто руби, а кто кричи «ура!» – вотъ и наша возьметъ. Да намъ и двадцать человѣкъ ничего не сдѣлаютъ!
Такъ хладнокровно разсуждаютъ линѣйцы. Съ такими молодцами можно смѣло ѣхать.
Ну и, понятное дело, с особым отношением к возможной гибели. Вот что автор услышал в станице Червлённой:
– Вчера прискакалъ къ намъ въ станицу изъ песковъ (т. е. изъ степи) Ногаецъ съ извѣстіемъ, что у нихъ въ пескахъ абреки. Мы скорѣе на коней, да и туда. Разбойники, завидя насъ, знали, что не уйдутъ, рѣшились умереть по-абрекски: живо вырыли въ песку яму, да и засѣли въ ней. А намъ что? Мы не задумаемся: вѣдь больше одного залпа не дадутъ; мы спѣшились, да и бросились на нихъ, на ура, въ шашки; они дали залпъ: у насъ убили одного казака, да ранили двухъ офицеровъ и одного казака, а мы ихъ всѣхъ четырехъ изрубили. Вотъ и дѣлу конецъ!
– Жалко, что убили одного! – говорю казаку-молодцу.
– Что-жъ такое? Вѣдь казаку надо же было когда-нибудь умереть... Вѣдь казаку не дома же на печи жизнь кончить? А въ полѣ и въ бою... а на людяхъ и смерть красна.
Вотъ какъ разсуждаютъ линѣйные казаки.
Надо отметить, что Кавказское линейное казачье войско в те годы вместе с Черноморским (потомки запорожцев) занимало Кавказскую оборонительную линию. Линейцами были казаки терские, гребенские, переведённые на Кавказ донцы и бывшие малороссийские казаки, а также потомки волгских казаков.
Не доѣзжая до Ставрополя верстъ семи, мы проѣхали чрезъ станицу Михайловскую. Здѣсь я впервый разъ увидѣлъ линѣйныхъ казаковъ, этихъ храбрыхъ воиновъ Кавказа. Какой воинственный народъ! Какія лица! Чтобы имѣть понятіе объ линѣйныхъ казакахъ, надобно вообразить себѣ человѣка крѣпкаго тѣломъ, дюжаго, ловкаго, стройнаго, съ загорѣлымъ лицомъ, съ бородою, съ глазами полными огня, нерѣдко съ думою на челѣ и грознымъ выраженіемъ лица. Даже самая одежда выказываетъ ихъ воинственность: у казака на головѣ косматая, черкесская шапка, а на самомъ – черкеска, чекмень съ дозольно широкими рукавами (Казаки въ сраженіи или на джигитовкѣ широкіе рукава засучиваютъ выше локтя, что придаетъ особенную молодцоватость), открытымъ воротомъ и двумя рядами патроновъ на груди; подпоясанъ онъ ремнемъ, на ремнѣ кинжалъ, а за ремнемъ пистолетъ; у лѣваго бедра, на ремнѣ же, чрезъ правое плечо, виситъ шашка; за плечами, въ черномъ войлочномъ чахлѣ, винтовка; на икры ногъ до колѣнъ натянуты ноговицы (Ноговицы шьются изъ сукна одного цвѣта, а иногда двухъ цвѣтовъ, такъ что внѣшняя сторона изъ желтаго, или другаго какого-нибудь, а прилегающая къ сѣдлу изъ чернаго; болѣе щегольскія ноговицы внизу обшиваются узкимъ серебрянымъ галуномъ; надѣваютъ ихъ какъ чулокъ), а обувь – чавеки (обувь черкесская, башмаки особеннаго покроя, безъ каблуковъ и подошвъ, въ родѣ носковъ: они очень легки и покойны. Чавеки у казаковъ не форменная обувь: внѣ станицы, на службѣ, они носятъ сапоги). Представьте себѣ такого молодца пѣшкомъ или верхомъ – предъ вами истый воинъ. А если казакъ на конѣ, то даже и конь его привлекаетъ къ себѣ вниманіе: смотря на это благородное животное, думаешь: «Этотъ конь другъ и товарищъ своего хозяина-казака, бывалъ и на Терекѣ, и за Кубанью, и въ горахъ, и за горами; казакъ не разъ на немъ догонялъ враговъ и улеталъ отъ нихъ. Казакъ за коня не возьметъ и золота; скорѣе отдастъ полжизни за него. Такъ дорогъ конь казаку!»
Кстати, конечно же, казак – это, прежде всего, всадник. Один казак, ветеран войны с турками, так объяснил Егорову важность коня:
– Здравія желаю! – помолясь Богу и поклонившись мнѣ, говоритъ казакъ.
– Здравствуй, добрый человѣкъ – отвѣчаю. – Усталъ?
– Маленько – говоритъ бородатый воинъ, вѣшая на стѣну свою винтовку.
– Откуда Богъ принесъ?
– Съ хутора.
– А далеко?
– Да какъ сказать? Дорога немѣряная: пожалуй, часа на два, или на три ходу будетъ; да и то каковъ ходокъ, да какъ пойдешь... Я пожалѣлъ свою лошадку, такъ, пожалуй, часа два шелъ.
– Лошадь пожалѣлъ, а ноги?
– Ноги... Что ноги? Моя лошадь умница, дороже ногъ. Самъ ѣсть не буду, коня накормлю и безъ большой нужды на него не сяду; а придетъ коню служба, онъ свой терминъ выдержитъ.
– А ты очень дорожишь своею лошадью?
– Дорожишь! Да такого коня поискать, да поискать! Еслибъ вы знали, какъ онъ мнѣ служилъ и что я съ нимъ дѣлалъ!
– Садись, хозяинъ, отдохни, да разскажи про свои походы и своего копія вѣрнаго.
– Покорнѣйше благодаримъ. – Казакъ сѣлъ. – Вотъ, напримѣръ, не далеко сказать, въ прошлое лѣто, я былъ съ женою въ степи, тоже на хуторѣ. Вотъ въ одну ночь, сплю себѣ и горя мало... Вдругъ жена толкъ меня подъ бокъ. – «Что ты?» – вскочивши, спрашиваю. – «Смотри, Азіяты!» – «Гдѣ?»– «Да вонъ быковъ забираютъ». – Я глядь въ окно: такъ и есть. Ахъ, вы, орда проклятая! Да развѣ они были для васъ припасены? Я скорѣе схватилъ ружье, пистоль и выбѣжалъ въ чемъ есть, босой: смотрю сквозь плетень: абреки быковъ моихъ ужъ погнали. Ахъ, вы грабители, воришки, вотъ я васъ! Тутъ я прыгъ скорѣе на коня – некогда сѣдлать, даже безъ попоны. Но покуда вывелъ лошадь, жена отперла ворота, да то, да се, минута, другая прошла, а абреки ужъ изъ виду скрылись. Да ничего: знаю куда пойдутъ молодцы, какъ разъ накрою. Перекрестился и полетѣлъ на Божью волю!... Несусь... Сердце во мнѣ такъ и горитъ. – Ахъ, жалко, что одинъ – думаю, – а то не уйтить бы вамъ и всѣмъ мошенникамъ! Смотрю – вотъ они! Услыхали, разбойники, погоню; я какъ гаркну – «ура!», да и на нихъ – бацъ изъ винтовки. А они всѣ трое залпомъ грянули въ меня: подо мною конь упалъ, а у нихъ одинъ съ коня свалился. Они сначала сробѣли, думали, что насъ много, а какъ разсмотрѣли, что я одинъ, вотъ на меня и летитъ абрекъ съ шашкою въ рукахъ; я скорѣе выхватилъ пистоль и уставилъ противъ него: абрекъ свернулъ въ сторону, а я скорѣе бѣжать въ степь – ужъ не до быковъ, а спасай свою голову. Ночь темная, трава густая, ушелъ. Думаю: прощай мой конь – убитъ, сердечный! Прощай и бычки! Жалко животину. – Ночь кое-какъ промаялся, стало свѣтать; пойду гдѣ было дѣло, взгляну на своего товарища, убитъ – поплачу. Пришелъ... лужа крови, а коня нѣтъ; думаю: раненъ, разбойники увели съ собой. Пошелъ бродить но степи – быковъ нашелъ. Значитъ, абреки струсили большой погони, быковъ побросали, чтобъ самимъ скорѣй уйтить за Терекъ. Собралъ быковъ, погналъ домой; прихожу – моя лошадушка дома. Ахъ, другъ ты мой сердечный! Я такъ и повисъ ей на шею. Раненъ бѣдный – пуля ударила въ плечо... А жена ужъ волкомъ воетъ, думаетъ, что я убитъ. Дала знать станичному, и ужъ бабы пироги готовятъ... меня поминать. Да и нельзя было такъ не думать: жена, проводя меня, сидитъ и ждетъ; проходитъ много времени, а меня все нѣтъ; глядитъ – конь одинъ домой пришелъ, весь въ крови; ну, какъ тутъ думать, что я живъ?
– Что-жъ тебѣ за это твое начальство?
– Начальство дѣло повѣрило, донесло атаману: за храбрость дали крестъ.
– Молодецъ, хозяинъ, ты, да и конь твой молодецъ!
– Гмъ! Мой конь!... Моему коню цѣны нѣтъ.
– А продалъ бы ты его?
– Мой конь не продаженъ: онъ мнѣ дороже золота; я за него и тысячи не возьму; моему коню цѣны нѣтъ. Онъ умнѣе всякой собаки. Онъ мнѣ служилъ еще въ турецкую войну; я на немъ сдѣлалъ цѣлую кампанію. Ужъ чего онъ, сердечный, не перенесъ? И голоду, и холоду; а ужъ гонка-то была какая и ни разу не захромалъ; сроду не спотыкался. Это конь – не лошадь, а золото! Дотнать-ли – догонитъ; уйтить-ли – уйдетъ. Изъ тысячи голосовъ мой голосъ узнаетъ. Чужой не подходи: убьетъ и зубомъ съѣстъ. Въ какихъ бывалъ я на немъ огняхъ, въ какихъ потасовкахъ! Бывало, спѣшимся: другихъ лошадей держатъ, а мою никогда; закину поводья, стоитъ какъ вкопаная или вмѣстѣ идетъ куда сотня подается: взадъ или впередъ, вправо или влѣво – туда и онъ. Разъ мы были въ жаркомъ дѣлѣ; Турокъ была сила большая; мы у опушки лѣса дрались; лѣсъ былъ за нами; но Турки страшно наступали; ихъ было много, такъ-таки и напирали: нѣтъ, нѣтъ, да и бросятся въ шашки... Нечего грѣха таить, мы не выдержали, отступили и побѣжали въ разсыпную по кустамъ. Я бѣгу, заряжал ружье, да и думаю: Ахъ-ти, бѣда какая, пропалъ мой конь, басурманы захватятъ. Ну, и жалѣю себѣ. Батюшки! Сзади слышу трескъ, ужъ не Турокъ-ли? Только оглянулся, чтобъ помѣряться чья возьметъ – моя лошадь! Какъ бы вы думали, ваше благородіе? Она за мною болѣе ста саженъ пробѣжала... Да вѣдь какъ бѣжала-то? Я направо, я налѣво, я туда, я сюда – она повсюду за мной... Да вѣдь какъ? Опустивши голову, такъ и разстилается; прижавши уши, какъ змѣя, межъ кустовъ мелькаетъ. Тоже бережетъ себя, чтобы пуля не задѣла. Я такъ ее и обнялъ, мою раскрасавицу. Ахъ, ты, другъ сердечный! Виноватъ, покинулъ впопыхахъ я тебя; но ты сама бѣжить спасать мою головушку.
– А Турки-то что-жъ?
– Тутъ къ намъ еще подбѣжала сотня гребенскихъ, такъ мы и прѣшили дѣло – разбили нехристей. Такъ вотъ каковъ мой бѣлый конь!
Но были и безлошадные казаки. Многие слышали выражение «ползти по-пластунски». А восходит оно к пешим казакам в кубанском (ранее черноморском) войске.
– Ужели такъ насъ и ждутъ Черкесы?
– Ждутъ не ждутъ, а бываютъ случаи – убиваютъ.
– Да мы отъ самаго Владикавказа не видали даже ни одного Кабардинца, хоть бы какой мирный попался; а прежде ихъ здѣсь такъ много разъѣзжало.
– Прежде былъ за Змѣйкою аулъ, а теперь его нѣтъ – ушелъ въ горы, такъ и не ѣздятъ; а абреки (отчаянный, обрекшій себя на погибель, въ чемъ даже они даютъ клятву въ мечетяхъ, предъ кораномъ) въ нашихъ мѣстахъ хоть и не показывайся: пластуны какъ разъ уложатъ.
– Слыхалъ я объ этихъ пластунахъ, но все-таки плохо знаю: объясните, пожалуйста, что значитъ пластунъ? – прошу офицера.
– Пластунъ – слово нами взято отъ Черноморцевъ: пластунами называютъ охотниковъ – хорошихъ стрѣлковъ, которые, въ ожиданіи Черкесовъ, залегаютъ въ кустахъ, въ камышахъ, лежатъ пластомъ, т. е. смирно, даже не шевелятся, и чуть лишь покажется хищникъ, такъ пластунъ тотчасъ его и срѣжетъ изъ своей винтовки. Абреки пластуновъ страхъ какъ боятся, потому что не знаютъ, гдѣ скрываются пластуны. А пластуну вездѣ мѣсто: и у брода на переправѣ, и при дорогѣ, и въ степи, и въ лѣсу, и въ камышахъ, «абы только гдѣ подкараулить Азіята». Теперь пластуны у насъ есть во всѣхъ станицахъ. И спасибо имъ: они-таки поочистили край! Бывало, шляются разбойники, воруютъ, даже рѣжутъ, или въ плѣнъ берутъ, кого врасплохъ захватятъ; а теперь, чуть гдѣ появятся абреки, такъ пластуны тотчасъ за ними, какъ за зайцами, и какъ разъ перещелкаютъ. Пластуны – ребята все ловкіе, смѣлые, стрѣлки удивительные: только бы завидѣлъ глазъ, да хватила пуля, а то не увернется. Сколько бывало случаевъ, напримѣръ, лежатъ три пластуна, крадутся три абрека; вотъ пластуны шопотомъ и сговорятся: «Ты, Ѳома, котораго будешь стрѣлять?» – «Праваго». – «А ты, Чупрунъ?» – «Лѣваго». – «А я середняго». – «Ты во что будешь цѣлить?» – «Въ голову». – «А я въ грудь». – «А я въ животъ». – Грянутъ молодцы залпомъ, такъ всѣхъ троихъ и уложатъ какъ по писаному. Пластуны всегда бьютъ наповалъ, развѣ въ темную ночь глазъ обманетъ, попадетъ въ руку, или въ ногу. Съ убитыми не церемонятся: оружіе поснимаютъ, а самихъ бросятъ въ Терекъ, а тамъ плыви себѣ въ море.
Офицеръ кончилъ разсказъ, пожелалъ намъ спокойной ночи и ушелъ.
Под стать казакам были их женщины.
Однажды Черкесы напали врасплохъ на одну станицу и разграбили ее: кого убили, кого взяли въ полонъ, скотъ угнали, добро повытаскали. Покуда на тревогу сбѣжались казаки изъ другихъ станицъ, Азіяты были уже далеко и, разумѣется, какъ орда безначальная, разсыпались каждый съ своею добычею кто-куда, каждый своею дорогою. Вотъ и ѣхали Черкесы человѣкъ пять и везли съ собою одну плѣнную казачку. День былъ жаркій, лошади поустали, да и сами уморились: глядишь – ночи двѣ не спали. Вотъ они заѣхали въ балку, коней стреножили, сами легли спать, а одного Черкеса поставили на часахъ. Часовой Черкесъ походилъ, походилъ, да и сѣлъ; посидѣлъ, посидѣлъ, задремалъ, потомъ и заснулъ. Казачка плѣнная лежитъ и все видитъ, какъ Азіяты снятъ; лежитъ да и думаетъ: «А что если я уйду?... Проснутся, разбойники, догонятъ, изрубятъ... Да и въ плѣну быть не хочется». Рѣшилась: «Такъ и быть!» Встала баба, махнула рукой: «Семь смертей не будетъ, одной не миновать». – Подкралась къ часовому Черкесу: спитъ, храпитъ, точно мертвый... Баба, не будь глупа, возьми да и вытянь у него кинжалъ, да какъ царапнетъ его въ сердце – тотъ и не зѣвнулъ. Заварила баба кашу – доваривай! Она выхватила у Черкеса изъ ноженъ шашку, да и давай рубить спящихъ: шашка острая, баба здоровая, какъ полыхнетъ кого по башкѣ – черепъ пополамъ, какъ хватитъ кого по горлу – только-что всхрапнетъ и не пошевельнется, и давай крошить, и давай крошить, всѣхъ порѣзала, порубила. Надо бѣжать. Что же бѣжать пѣшкомъ? А кони на что? Взяла баба лошадей, разстреножила, да на арканъ; мало того, со всѣхъ Черкесовъ посымала оружіе, сѣла на лошадь, и была такова. Пріѣхала въ станицу, всѣхъ лошадей привела и привезла все оружіе... Вотъ такъ дѣло! А то что? За клубникой ходимъ!...
На контрасте так живописует Егоров горских женщин (татарами тогда называли многие тюрские народы, вплоть до современных азербайджанцев; тут речь о кумыках):
Возвращаюсь къ Татаркамъ: жалко было смотрѣть на бѣдняжекъ, какъ онѣ, въ такую ужасную гору, на своихъ спинахъ таскали огромные кувшины воды, тогда какъ ихъ нѣжные супруги и милые братцы сидѣли на плоскихъ крышахъ саклей, или гдѣ-нибудь, кружками и кучками, курили трубки и болтали всякій вздоръ. Не знаю, во всемъ-ли Дагестанѣ, но во многихъ мѣстахъ Кавказа принято какъ будто за законъ: жена работаетъ какъ добрая лошадь, а мужъ ничего не дѣлаетъ, сидитъ, наслаждаясь кейфомъ, куритъ трубку, или машинально строгаетъ какую-нибудь палочку, или безсмысленно чертитъ кинжаломъ на пескѣ. Пожалуй, по ихъ понятіямъ и это дѣло. Не разъ видалъ я въ дорогѣ: мужъ-Татаринъ ѣдетъ верхомъ на лошади и куритъ трубку, а бѣдная жена его, съ мѣшкомъ за плечами, или съ ребенкомъ на рукахъ, впереди своего властелина улепетываетъ пѣшкомъ. Случалось видѣть и такую чету: жена съ мужемъ выходятъ изъ какого-нибудь нагорнаго аула, гдѣ по утрамъ бываетъ довольно холодно; мужъ въ нагольномъ тулупѣ, съ винтовкой за плечами и трубкою въ зубахъ, а жена одѣта кое-какъ, нерѣдко въ рубищѣ, съ ношею за плечами. Идутъ; солнце начинаетъ пригрѣвать, или супруги спускаются съ горъ въ долину, гдѣ тепло; тутъ почтенный мужъ начинаетъ чувствовать усталость и жаръ отъ своего овчиннаго тулупа; недолго думая, онъ снимаетъ съ себя тулупъ и кладетъ его женѣ на плечи, въ добавокъ къ прежней ношѣ, какъ будто она того очень желала; потомъ ему и ружье надоѣстъ, онъ и его цѣпляетъ на шею дражайшей половины, и такимъ образомъ, обовьючивъ бѣдную женщину, какъ добраго осла, господинъ-мужъ идетъ себѣ пресвободно, покуривая трубочку или напѣвая какую-нибудь пѣсенку, и, лишь по временамъ оборачиваясь назадъ, пресерьозно покрикиваетъ на задыхающуюся свою подругу: «Тесъ гедъ (иди скорѣе)!»
Но не стоит думать, что только казаки были лихими воинами. Суровая кавказская жизнь закаляла обычных русских людей, через рекрутчину попавших в армию. Вот как Егоров описывает солдат Кабардинского егерского генерал-адъютанта князя Чернышёва полка.
Кто жилъ на Кавказѣ и хоть сколько-нибудь потолкался между нашими героями Кавказа, тотъ легко отличитъ кабардинскаго солдата въ срединѣ солдатъ другихъ полковъ, и не по мундиру, а по его молодечеству. Позволяю себѣ выразиться такъ: «Кабардинскій Полкъ одѣньте въ армяки русскихъ мужиковъ, но дайте имъ ружья, и вы скажете: это кабардинцы!» Таковъ Кабардинскій Полкъ. Духъ веселой храбрости и отвага видны даже въ послѣднемъ солдатѣ. Сверхъ оригинальной, не знающей препятствій храбрости, въ Кабардинскомъ Полку свято хранится высокая, рыцарская, истинно братская любовь къ соратнику: въ нѣсколько лѣтъ моей жизни за Кавказомъ, я слыхалъ отъ весьма многихъ солдатъ и офицеровъ разныхъ полковъ, что не было примѣра, хотя бы въ самомъ жаркомъ дѣлѣ, даже во время тѣсной ретирады, чтобы кабардинскіе солдаты бросили раненаго не только солдата другаго полка, но даже милиціонера, Татарина; а въ случаѣ нужды, каждый солдатъ считаетъ непремѣннымъ долгомъ подѣлиться съ товарищемъ послѣднимъ сухаремъ. «Поди къ кабардинцамъ – сытъ будешь», говорятъ солдаты другихъ полковъ. Впрочемъ, хлѣбосольствомъ славятся всѣ полки и баталіоны Кавказскаго Корпуса.
Не могу не порадоваться, что Егорову не чужда мемориальная тематика.
Въ Хасавъ-Юртѣ... Подлѣ церкви стоитъ простая каменная пирамида, подъ которою покоится тѣло храбраго Полковника Траскина, убитаго въ сраженіи 1842 года, въ Ичкиринскомъ Лѣсу. Памятникъ этотъ воздвигнутъ усердіемъ храбрыхъ кабардинцевъ. О славномъ подвигѣ и геройской смерти Траскина въ Кабардинскомъ Полку не только живетъ трогательный разсказъ, но даже егеря поютъ пѣсню.
Полковник Константин Семёнович Траскин, командир 3-го батальона этого полка, отличился 2 июня 1842 года. Во время неудачного рейда отряда Граббе русские при отступлении потеряли 12 орудий. Траскин, подняв одну из своих рот, ударил в штыки и отбил у горцев 11 орудий (двенадцатое свалилось в кручу), заодно спасая солдат других частей, основательно потрёпанных чеченцами при отступлении. Горцы однако ещё несколько раз пытались атаковать солдат, и всякий раз Траскин отбивал атаку, бросался впереди егерей на неприятеля, пока не пал мёртвым, сражённый несколькими пулями. Сохранилась ли могила царского комбата? Сомневаюсь.
Однако, раз коснулись культуры, Егоров подтверждает реальную основу трогательного романса «Чёрная коса» Александра Ивановича Полежаева (1804-1838), поэта, героя боёв за Кавказ бойцом Московского пехотного полка и, в отличие от Солнца нашей поэзии, реальной жертвы самодурства Николая I:
«Тамъ, гдѣ свистящія картечи
«Метала бранная гроза,
«Лежитъ въ пыли, на полѣ сѣчи,
«Въ три грани черная коса»...
Романсъ этотъ и до сихъ поръ поется на Кавказѣ. Онъ написанъ по слѣдующему случаю: когда взяли Чиръ-Юртъ, Полежаевъ, ходя по грудамъ тѣлъ и развалинамъ, увидѣлъ убитую мусульманку, дѣвушку несравненной красоты, у которой была перерублена коса, такъ что едва держалась на нѣсколькихъ волоскахъ. Полежаевъ, будучи пораженъ смертію несчастной красавицы, бережно перерѣзалъ волосы, отдѣлилъ отъ головы косу и спряталъ ее подъ мундиръ, у своего поэтическаго сердца, на память.
Ах, да, помните, у Толстого ещё есть повесть «Хаджи-Мурат»? Лично я разделяю мнение Суворина («Против „Капитанской дочки“ чего же это стоит. Г...»): плохая. Но многим, особенно деколонизаторам, нравится. Да, именно за то, что Толстой там вдоволь наоскорблял русских, вкладывая свои сокровенные мысли горцам. Что ж, сравните, что у Егорова говорил о русских этот храбрый мюрид:
Послѣ набѣга на Буйнаки, Хаджи-Мурать направился въ вольную Табасарань, для возмущенія ее противу Русскихъ; но войска наши, всегда готовыя по первому выстрѣлу преслѣдовать хищниковъ, настигли его въ Табасарани, и разбили на-голову. Въ этомъ дѣлѣ Хаджи-Муратъ раненъ въ руку, и отбита несчастная плѣнница – жена убитаго буйнакскаго хана; но бѣдныя дѣти остались въ рукахъ злодѣя. Въ то же время, Шамиль, съ многочисленнымъ своимъ скопищемъ, также былъ разбитъ на-голову генераломъ Грамматинымъ.
Это пораженіе Шамиля и неудача возмутить Табасарань были причиною негодованія его на Хаджи-Мурата, который, будто бы вопреки даннаго ему приказанія, самовольно измѣнилъ планъ набѣга, и вмѣсто того, чтобы идти прямо въ Табасарань, зашелъ въ Буйнаки, чрезъ что не успѣлъ возмутить ее до прихода Русскихъ; вмѣстѣ съ тѣмъ Шамиль упрекалъ Хаджи-Мурата и за убійство брата Шамхала Тарковскаго, который, кромѣ преданности къ Русскимъ, будетъ личнымъ кровомстителемъ за смерть его, тѣмъ болѣе страшнымъ, что Шамхалъ Тарковскій – владѣтель сильный. Кромѣ того, Шамиль упрекалъ Хаджи-Мурата въ пораженіи и приписывалъ его трусости. Хаджи-Муратъ не могъ перенести такой страшной обиды и самого Шамиля назвалъ трусомъ. Онъ говорилъ: «Что я не трусъ, о томъ знаютъ весь Кавказъ и Русскіе, а что меня Русскіе разбили, то мнѣ извинительно: какъ ни храбры мои мюриды, но ихъ было только семьсотъ, а русскіе солдаты – черти не хуже мюридовъ! Ты-то какъ воевалъ? У тебя были пятнадцать тысячъ и пушки, а Грамматинъ съ тремя баталіонами разбилъ тебя впрахъ! Ты постыдно бѣжалъ, какъ заяцъ; значитъ, трусъ не я, а ты!»
Вслѣдствіе этой ссоры, Шамиль лишилъ Хаджи-Мурата званія наиба Аваріи. Чрезъ это между ними закипѣла вражда.
Но вернёмся к нашим. Вот Егоров оказался в станице Наурской:
Я вижу перспективу скромныхъ деревянныхъ домовъ; у воротъ и подъ окнами оныхъ то стоятъ группами, то сидятъ рядкомъ на завалинахъ казаки и казачки, старыя и молодыя; дѣти, обоихъ половъ и разныхъ возрастовъ, весело играютъ и рѣзво бѣгаютъ въ запуски; по временамъ проѣзжаютъ вооруженные казаки, возвращаясь домой съ своихъ сторожевыхъ вышекъ. Въ этой картинѣ, на первомъ планѣ, какъ разъ противъ меня, чрезъ улицу, у воротъ стоятъ двѣ прехорошенькія казачки-дѣвушки; онѣ родныя сестры: одна темнорусая блондинка, въ полномъ развитіи формъ и красоты, кажется большою скромницею, а между тѣмъ кокетка, съ гордостію посматриваетъ на все окружающее и лишь изрѣдка улыбается на слова своей сестры, которая, повидимому, моложе ее годами тремя или четырьмя, высокая, стройная брюнетка, съ длинною косою и прекрасными черными глазами. Это еще роза въ распуколкѣ, быстрая, живая. Казачка все видитъ, все слышитъ, говоритъ безъ умолку и звонко смѣется. Изъ окна того же дома смотритъ пожилая женщина – ихъ мать, а подъ окномъ, на завалинѣ, казакъ-богатырь – ихъ отецъ. Его черная, косматая шапка слилась въ одно съ его большими бакенбардами и густою, черною, длинною бородою, изъ-подъ которой видѣнъ георгіевскій крестъ на груди. Загорѣлое лицо казака, орлиные глаза, широкая грудь, могучія плечи, жилистыя руки, которыми онъ оперся на колѣни своихъ крѣпкихъ ногъ, шашка, кинжалъ, пистолетъ за поясомъ, словомъ – все говоритъ, что доблестное отличіе – георгіевскій крестъ – достойно украшаетъ его молодецкую грудь. Но при всѣхъ своихъ исполинскихъ размѣрахъ, казакъ не свирѣпъ, а величественно грозенъ; онъ даже и у порога своей избы страшенъ, какъ на войнѣ. Это геркулесъ въ раздумьи о томъ, гдѣ былъ и что будетъ съ нимъ завтра, или въ эту ночь; даже сейчасъ раздастся выстрѣлъ, или прискачетъ въ станицу гонецъ съ вѣстію тревоги, встрепется казакъ-богатырь, схватитъ свою вѣрную винтовку, наскоро скажетъ женѣ: «прощай!», благословитъ красавицъ-дочерей, вскочитъ на своего боеваго, залетнаго коня, и полетитъ съ ватагою своихъ удалыхъ станичниковъ въ степь, или на берега Терека вступить въ рукопашный бой съ абреками. А онѣ, его дочери-красавицы, долго, долго будутъ смотрѣть вслѣдъ своему родимому батюшкѣ и съ замираніемъ сердца всю ночь прождутъ его, разговаривая съ своей матерью: «ахъ, воротится-ль живымъ-то онъ? – Охъ, спаси его, Господи!»
Вотъ такова-та жизнь казацкая.
Впечатляет, не правда ли? Да, были люди! А вы всё «ковбои», «великолепная семёрка», «охотники за головами», «шаолинь», «самураи», «ронины»...
Однако, к чему это я всё цитирую? Тут же ничего про Прибалтику? Конечно, но ведь я интересуюсь не только своим родным регионом и не только его военной историей. Благо, что у меня предки и на Кубани жили. Однако на записки Егорова я вышел через поиск информации о... напитке джомба, именуемом также калмыцким чаем. Вот как он упомянут у Егорова.
Когда въ Моздокѣ мы пріѣхали на почтовую станцію, то ямщики-Ногайцы, на открытомъ воздухѣ, сидѣли по восточному, вокругъ котла, за своимъ калмыцкимъ чаемъ, и усердно истребляли эту красноватую влагу, съ примѣсью крошенаго хлѣба, въ родѣ тюри. Подойдя къ нимъ, я спросилъ:
– Вы Калмыки?
– Какіе мы Калмыки? Калмыкъ – чортъ, а мы Ногайцы, – сердито отвѣтилъ одинъ изъ ямщиковъ.
– За что вы не любите Калмыковъ? Развѣ они не такіе же люди, какъ вы?
– Нѣтъ!... Мы Ногайцы, а они Калмыки; а Калмыкъ – чортъ поганый.
– А зачѣмъ же вы пьете калмыцкій чай?
– Это не калмыцкій, а ногайскій.
Каково? И эти полудикіе народы имѣютъ свою національную гордость.
Кто не видалъ, тому, можетъ быть, любопытно знать, что это за калмыцкій чай и какъ его пьютъ. Калмыцкій чай – чай кирпичный; онъ изъ рода обыкновенныхъ чаевъ, самаго низкаго сорта, и приготовляютъ его особеннымъ способомъ: чай плотно сколоченъ въ густую крѣпкую массу, какъ бы склеенъ, въ плиткахъ, на манеръ досокъ, или формы длинныхъ тонкихъ кирпичей. Чтобы этотъ чай заварить, то прежде его нужно рубить топоромъ, или рѣзать, скоблить ножемъ, или же натирать напилкомъ. Калмыки, Ногайцы и Русскіе точно такъ и дѣлаютъ: нарубятъ, или накрошатъ этого сухаго снадобья, положатъ въ котелъ, нальютъ воды, бросятъ туда соли и начнутъ варить, и когда трава или листъ этотъ разварится и получится красный настой, тогда въ него положатъ кусокъ коровьяго масла, вольютъ молока или сливокъ, и чай готовъ. Пьютъ его безъ сахара, – какой тутъ сахаръ, гдѣ чай, соль, молоко и масло! – и пьютъ его не чайными чашками и не стаканами, а ковшами и чашами: каждый беретъ свою посудину, зачерпнетъ ею изъ котла этой противной жидкости, накрошитъ въ нее хлѣба, да и кушаетъ себѣ ложкой, или прямо пятерьнею. Такъ дѣлаютъ Калмыки и Ногайцы, – даже много проще: безъ молока и масла, а просто чай, вода и соль. Русскіе пьютъ прихотливѣе. Но все-таки калмыцкій чай безъ сливокъ, масла и соли быть не долженъ. И все это въ точности исполнялъ я. По привычкѣ, калмыцкій чай кажется послѣ вкуснымъ, лучше сказать, сноснымъ, а что онъ питателенъ и здоровъ, то это неоспоримо.
А виновата в моём интересе к калмыцкому чаю Мариэтта Шагинян, «стрелка осциллографа» своего времени. Почему? Об этом завтра!