Продолжение записок протоиерея Александра Ивановича Розанова
В 1848 году через Мариинскую колонию проезжал министр государственных имуществ Киселёв (Павел Дмитриевич). Из колонии он должен был ехать в Саратов. Верстах в семи от села Николаевского, в поле, собрались "товарищи" и "малолетки" подать ему прошение "об отпуске их на волю от хозяев".
Как только они увидели карету министра, то все упали на колена. Министр испугался и хотел было воротиться, но кучер, знавший, в чем дело, сказал ему, что это за люди.
Киселев принял их просьбу. В скором времени все были отпущены на свободу и разошлись в разные стороны. "Хозяева" остались без "работников". Вот тут-то и началась их "горькая доля" - питомцам, всегда работавшим слегка, и детям лет в 17, не работавшим совсем, пришлось работать.
На большее их горе, в этом же году произведена была новая нарезка земли. Прежде надел бывал дан на целое селение, и питомцы уравнивали землю и делили ее между собою; а теперь, то же количество земли, разделено было подворно, разделено на круги по 6 д. (?), и каждому кругу сделана особая оценка. И было много таких случаев, что земля по оценке значится "хорошей", а между тем она из "самых плохих", платить же за нее приходится как "за лучшую".
Налог на землю утроился. И пришлось питомцам работать, и работать и на себя, и на платеж податей, и работников отняли... Пошли недоимки.
Я говорил, что когда питомцы пропивали лошадей, то управляющие покупали им. Им покупали и лошадей, и коров и тогда, когда скот умирал от заразы. Не нашлось тогда доброго человека, который сказал бы им, на какие средства покупается все это!
Питомцы думали, что все это им дарится, но на самом-то деле все это покупалось на счет того, кому покупалось, и по книгам управления вносилось им в кредит. Таким образом, к началу 1850-х годов недоимок накопилось 6161 р. Стали поговаривать, что "им лучше быть государственными крестьянами, чем питомцами".
6 человек: Николай Онисимов, Андрей Гузов и Иван Николаев из села Николаевского, Иван Савелев из села Александровского и др., ежегодно ездившие в Москву с извозом, послали в Москву прошение, от имени всех питомцев, министру государственных имуществ "о принятии их в свое ведомство". Об этом прошении никто из питомцев не знал и такого перечисления никто не желал, хотя и толковали о нем.
Те, кто подавал министру прошение, держали дело это ото всех в секрете.
Питомцев перечислили в ведомство министерства, сократили штат служащих, подчинили палате государственных имуществ; но питомцам этого не говорили, и они, по-прежнему, считали себя питомцами, с правами питомцев. От прежнего штата служащих оставили: управляющего (Александр Александрович Ремлинген), письмоводителя, доктора, фельдшера и школьного учителя.
В 1849 году, осенью, получено было министерское распоряжение "в уплату недоимок (6161 р.) производить общественную запашку". Ремлинген почему-то, боясь возмущения, скрывал от них и это. Долги были не на всех крестьянах. Весной 1850 года Ремлинген приказал старостам "выслать всех крестьян пахать на участок №1", самый дальний от всех деревень.
Крестьяне, привыкшие к беспрекословному повиновению, поехали. Александровским, Мариинским и Константиновским крестьянам нужно было ехать через село Николаевское. Случайно перед селением они все съехались вместе.
В это время, тоже случайно, встречаются с ними ехавшие из Саратова крестьяне-питомцы Андрей Миронов и Александра Гаврилов, из села Константиновского.
- Куда вы едете с плугами? - спрашивают Миронов и Гаврилов.
- Пахать на №1.
- Кто велел, кому пахать, есть ли приказ от Опекунского совета?
И пошел гам. Отстегнули лошадей и послали гонцов во все концы: "Не ездить пахать"! Все разъехались по домам. На другой день собрались к Ремлингену спросить, что "это за запашка"? В первый раз в жизни питомцы услышали, что "пособие давалось им не даром, что на них есть долги"!
Сильно это смутило их и опечалило. Те, за кем не состояло долгу, говорили: "За что же мы будем работать, когда за нами долгов нет"? Им ответили, что тут "круговая порука". "Какая же порука, когда никто не только не поручался, но даже никто не знал, что есть долги"? Им ответили, что "министр велел и надобно делать".
Одни из тех, за коими считались долги, говорили: "Мы завтра принесем все недоимки"; другие обещались уплатить в течение года. Но им сказали, что "министр приказал ехать и пахать". Крестьяне не знали, что и делать. Александровские говорят: - Нам ехать 12 верст; стоит ли терять рабочий день из-за 7 сажень работы? Михайловские и Константиновские: Нам ехать 14-ти верст.
Ведь может же случиться так, что с вечеру нарядят на работу, а утром пойдет дождь... мы приедем, а нас пошлют назад, - и день совсем "пропадет". И таких "пропащих" дней может случиться много. Если же нельзя не пахать, то дозвольте нам делать запашки, - каждому селению в своих общественных полях и убирать в пользу казны.
Ремлинген сказал, что министр приказал "делать запашки общественные, т. е. всем обществом, а потому и дробить он не может; что они должны ехать пахать всем обществом, в одном месте". Крестьяне сказали: Это нам прямое разоренье; так работать мы не согласны! и разошлись. Пахать не поехали, - а тотчас поехали в Саратов и подали "прошение губернатору".
А Ремлиген написал управляющему палатой государственных имуществ. Губернатор переслал прошение Ремлингену и "потребовал разъяснений"; а управляющий палатой, некто Ходзинский, приехал сам. Ходзинский собрал крестьян, вышел к ним в сюртуке, тогда как питомцы привыкли видеть начальство в мундирах со звёздами, да и крикнул на них: "Как вы"... да по-русски и хватил.
Питомцы: К нам почетные опекуны приезжали, да звезд-то не скидали, а ты кто такой? А сзади кто-то и крикнул: "Это Лихачевский (Лихачева, помещика ближайшей деревни) псарь". Ходзинский взбеленился, разругался, на чем свет стоит и ушел. Разошлись и крестьяне.
Ходзинский говорит Ремлингену: - Напишите мне, что крестьяне бунтуют.
Тот говорит: - Да, может быть, еще как-нибудь дело уладится.
- Вы напишите мне, так себе, просто, только для памяти.
Ремлинген написал формально, что "крестьяне не слушаются и пахать не поехали". Ходзинский донес министру, что "крестьяне бунтуют и не слушаются ни управляющего Ремлингена, ни его".
Питомцы послали прошение министру; министр переслал его губернатору Кожевникову. Ремлинген созывает крестьян и говорит: "Вы подавали прошение губернатору, - вот оно; оно переслано ко мне же. По-вашему сделать нельзя".
Едва ли успел Ремлинген объяснить дело губернатору, как приезжает сам он с прошением, поданным питомцами министру. Губернатор созывает крестьян, говорит им, что "прошение их, министр прислал ему, и что он приехал разобрать дело".
После того, как призывал их Ремлинген, до приезда Кожевникова, прошло всего дней 5. Кожевников стал, было, разбирать дело, но крестьяне не стали слушать его. Они видят одно: подали прошение губернатору, губернатор возвратил его Ремлингену; подали министру, он прислал его губернатору, а губернатор отдал опять Ремлингену. Стало быть, Ремлинген "всех задарил". Нужно, стало быть, послать ходоков к министру, а пожалуй, и к самому царю.
Сколько не бился с ними Кожевников, - питомцы твердят одно: "Мы подавали прошение вам, вы наше прошение отослали сюда же, к Александру Александрычу (Ремлингену); подали министру, и он прислал его сюда же. Стало быть, "вашу жалобу" не принимают. Нас пытать нечего, в прошениях все прописано. Спрашивайте теперь Александра Александрыча. Что в прошениях прописано, то мы и теперь скажем".
Губернатор уехал. Питомцы снарядили ходоков в Петербург.
Отправлены были Белов и Шувалик. Через месяц Белов пишет: "Братцы! Наше дело выгорает! (т. е. идет в нашу пользу). Вышлите денег в Пензу на купца"! Выслали денег. Месяца через два являются Белов и Шувалик.
Что, как? Оказалось, что ходоки дошли только до Пензы, жили все время на постоялом дворе одного купца и пьянствовали. Питомцы собрались в степи, загнали туда ходоков и порешили было, живьем зарыть их в землю. Уж не знаю, каким чудом спаслись они.
После долгих толков порешили "снова послать опять Белова с кем-то", имени его теперь не припомню. На этот раз Белов дошел до Москвы, и воротился опять ни с чем.
Послали Никифора и Варлама-малолетку (бывшие "малолетки" звались "малолетками" во весь свой век). Эти дошли до министра Киселева. Министр принял их ласково и обещал им сделать, все что возможно, только не беспокойте государя. Есть ли у вас деньги, чтоб дойти домой? И дал им 30 руб. Приходят назад Никифор и Варлам и говорят:
"Всех управляющий задарил" (здесь А. А. Ремлинген)! Министр говорит: - Что хотите, - все вам сделаю. Век останетесь "питомцами". И дал нам денег, только бы мы не ходили к царю. Мы хотели идти к царю, и к царю нас не допускают! Все "задарены".
Вскоре приезжает Струков (возможно Владимир Николаевич) для "расследования дела". На дело он взглянул глазами Ремлингена и нашёл, что "крестьяне виноваты во всем, что они причиною всех беспорядков". У крестьян он только спрашивал, кто подбивает их к бунту. Крестьяне, конечно, говорили, что подговорщиков у них нет.
Ремлинген сказал ему, что "главный зачинщик Шувалик, что у него в доме по ночам бывают сборища и пишутся просьбы". Струков ночью пошел в дом Шувалика (в селе Николаевском), сделал обыск, нашел черновые прошения и набело переписанное новое прошение министру; бумаги отобрал, Шувалика, тотчас же ночью, отправил в острог, а на другой день уехал и сам.
Питомцы повесили головы. Что делать? Надо идти к самому царю. И отправили Тараса Нефедова и Кузьму Алексеева. Из Петербурга Кузьма Алексеева писал: "Пошел я к государыне, иду на крыльцо, а государыня сходит с крыльца. Я упал на колена. Государыня спрашивает меня: Ты что, мужичок, кто ты такой?
Я говорю, - я питомец из Саратовской губернии. А государыня и говорит: "Как питомец? Зачем же ты по-мужицки одет? Питомцы должны ходить по-барски, вот как мы ходим. Вас там обкрадывают, а никто не доносит"; управляющий ваш всех здесь задарил. Ступай с Богом, все будет по-вашему".
Получив это письмо, питомцы возликовали. Но письмо это было "отыскано и взято"; губернатор отнесся к петербургской полиции; там разыскали Кузьму Алексеева и в кандалах переслали в саратовский острог.
Продолжение следует