Продолжение записок протоиерея Александра Ивановича Розанова
При Лоде (Егор Карлович) было построено селение Николаевское и 12 дворов селения Александровского; потом, при Кнорре (?), еще 38 дворов, в селении Александровском, и селении Мариинском; далее построены были селения Константиновское и Михайловское. Во всех по 50 домов. Все деревни назывались селениями, а все вместе - Мариинской колонией. Все селения носили имена царствовавших лиц.
От главного селения, Николаевского, проложены были дороги, построены хорошие мосты, уровнено полотно дороги и поставлены поверстные пестрые столбы. В каждом селении построены двухэтажные деревянные, обложенные камнем дома, в которых вверху помещались сельский учитель и школа, а внизу брандмейстер и пожарные снаряды.
Помещение, где находились бочки с водою, трубы, веревки и прочее зимою отапливались. Были построены две общественные бани.
По приезде летом, 1830-года, в Мариинскую колонию, питомцам Воспитательного дома была выдана месячная пропорция: до 2 пуда ржаной муки, по 10-ти фунтов круп и по 3 р. денег на человека. Кроме того, выдавалось, в течение всего года, ежедневно: 2 фунта мяса и 1-му фунту масла, в скоромные дня коровьего, а в постные конопляного, на каждое лицо, в том числе и на детей, даже грудных. Всего вдоволь, работы никакой, а давали даже деньги.
Первая полевая работа, которую питомцам пришлось производить, был покос ковыля. Но саратовских ковылей, в 1,5 аршина вышины и крепче тростника, они не только не кашивали, но и не видывали. Одна артель, в 16 человек, две недели маялась над ним, и накосила всего возов 7.
В первое же лето приехал князь Гагарин (?), для "освидетельствования поселения". Питомцы явились к нему "с жалобами на ковыль". Гагарин посмеялся, и велел косить поемные луга.
Чтобы приучить питомцев пахать новые земли плугами, наняты были немецкие колонисты, в руководители, на каждые 10 дворов по немцу. Сами руководители состояли под управлением одного, называвшегося "головой". Питомцам выданы были конные троичные плуги.
Гагарин, чтобы заохотить питомцев к хозяйству, говорил: "Вот вам мать ваша, государыня Мария Фёдоровна, сколько купила земли-то! Куда ни взгляни, везде ваша земля, глазом не окинешь! Все ваше, работайте и благодарите ее".
Так как постройка колонии была спешная, то многие деревья по бульвару засохли, в первое же лето. Лоде, чтобы показать Гагарину товар лицом, перед приездом его послал гонцов вперед на несколько станций, чтобы те скакали и известили "о часе приезда Гагарина". Как только гонцы прискакали и известили, что "князь приедет завтра", Лоде сию минуту послал в лес нарубить березок; натыкали их вдоль бульвара, как это делается в Троицу, и зазеленело все село!
Гагарин всем остался доволен, пробыл всего два дня, и березок на его приезд стало. На другой день по его отъезде, их, разумеется, повыдергали.
Я говорил, что немецкие колонисты, перед приездом питомцев из Смоленской губернии, посеяли им хлеб. Хлеб этот питомцы должны были убрать сами. Из сжатого хлеба им дозволили взять по 4000 снопов ржи, пшеницы и овса и по 1000 снопов проса. Остальное они убрали в казенный магазин на продовольствие служащим и на тот случай, если бы кому пожелалось посеять больше.
На следующий год питомцы села Николаевского посеяли хлеб для себя, сколько хотели, и приготовили своим будущим товарищам хлеб, как приготовили им самим немцы. Новые переселенцы, в свою очередь, приготовляли посевы своим последующим noceленцам.
Учителя-немцы переходили от одних учеников к другим. Проучивши пахать всех вновь прибывавших питомцев по году, немцы отправились домой.
На другой год питомцам селения Николаевского выдали по 15 дерев яблонь и по нескольку ягодных кустов, для посадки между кварталами. Садов этих, однако ж, никто не поддержал, хотя места эти и до сих пор зовутся "садками".
На другой же год приехал опекун Арсентьев. Он и потом ездил почти каждый год. И князь Гагарин, и Арсентьев, и другие опекуны, все выходили к питомцам в полной форме, - в мундирах со звездами.
Арсентьев имел обыкновение ходить между рядами крестьян и спрашивать: "всем ли они довольны, не обижает ли их управляющий, не имеют ли в чем нужды?".
"Помните, - говаривал он им, - что матушка Мария Фёдоровна не оставит вас и все даст вам, что вам нужно. Вот она, сколько земли-то дала вам, и все это ваше, - ваше собственное. Всё и свое, и приезжее начальство толковали им, что вся земля подарена им навечно. Нужно, значит, только было приложить старание".
Но эта саратовская земля была не смоленская. Нужно было поднимать ее воловьими малороссийскими плугами, а их не только не было у них, - они даже и не видывали, как пашут на волах, и что это за плуги. Поэтому управляющие отдавали крестьянам ближайшей деревни Кувыки пахать степи и пользоваться за это первым посевом; дальше пахали уже питомцы.
Даже сами питомцы выбирали землю, где и сколько хотели, отдавали пахать кувыкинским крестьянам, а сами брали часто уже третий хлеб. Иногда, не спрашивая управляющего, отдавали года на 3 исполу. Управляющие же имели ввиду только "заохотить" к посеву, как бы ни производился этот посев.
Кувыкинские старожилы народ продувной. Они не довольствовались и этим, и "простота-питомцы" приплачивали еще им деньгами.
В каждом доме были: "хозяин" и "хозяйка", "товарищ" и "товарка" (муж и жена) и мальчик с девочкой, - малолетки. Хозяин был хозяином, в полном смысле этого слова: прочие были его работниками, или, вернее, его крепостными рабами. Земля новая, земли вдоволь, четыре даровых работника, дом полон всего, чего недостает - дадут, податей никаких, - все полевые и домашние работы отправляли товарищи и малолетки.
Что оставалось делать "хозяевам"? Пить! И они пили, пили и пили (хотя в "положении о питомцах" сказано было: "Питейные дома запрещаются в поселениях питомцев на вечные времена", но д. Кувыки была всего в 3-х верстах - это первое, а во-вторых, никто не мог запретить питомцам пить, да никто и не запрещал пить принесенное оттуда, или ехать пить туда, - и питомцы пили безобразно).
Вечно праздные и вечно пьяные с высоким о себе мнением, "хозяева" обращались с "товарищами" и малолетками заносчиво и бесчеловечно. "Хозяин" обыкновенно приказывал: "Ты, товарищ, ступай, паши там-то и спаши вот сколько... а ты, товарка, иди туда-то! Вы, пострелята-малолетки, ступайте туда-то!".
Самому же ему недоставало терпения и взглянуть не только на "как они работают", но и на то, где работают, где сеется его пшеница, и пр. "Хозяин" приказывал, значит, те "должны делать".
Прикажет, а сам идет к "брату" (питомцы звали друг друга "братьями") пьянствовать. Наконец хлеб обмолочен и ссыпан в амбар. На их тогдашнее счастье, а вернее - горе, на новых землях хлеб родился великолепный. Лошади у питомцев, вообще, были отличные; но, кроме рабочих, у каждого непременно было по рысаку.
"Хозяин" приказывал, - к завтраму насыпать 5 возов пшеницы; я еду в город. До света "товарищи" (муж и жена) и малолетки приготовят телеги, насыпят хлеба, приготовят все нужное к отъезду и запрягут ему лошадь в хорошенькую тележку. "Товарищ" подводит к крыльцу лошадь, а малолеток идет докладывать: "Хозяин! все готово!". Хозяин с хозяйкой выходят на крыльцо, видят, что все готово, садятся в тележку; малолеток отворяет ворота, и хозяин во всю мочь пускает своего рысака.
За ним потянется его обоз. В Саратове "хозяин" развернется во всю русскую ширь: пропьет весь хлеб, - недостало? - пошла туда же и лошадь. Пропивши все, приезжает домой полуживой, оборванный, растрепанный, в грязи.
Староста докладывает управляющему, что "Ворона-де пропил и хлеб, и лошадь". "Ах, он! Взять его в трубную под арест, на три дня, на хлеб да на воду!" (трубная это теплая и чистая большая комната, где стояли пожарный трубы). Просидит Ворона 3 дня, и пойдет опохмеляться; а управляющий рассуждает: "Как же теперь Ворона будет с четырьмя лошадьми? Ведь этак и хозяйство расстроится. Купить ему лошадь на казенный счет!".
И Ворона зажил по-прежнему.
Вздумается "хозяину "куда-нибудь поехать, к обедне, или в другую деревню к "брату", обычным порядком ему подводят к крыльцу лошадь. Один из работников докладывает, что "лошадь готова", другой отворяет ворота. Какое бы ни было время года и какая бы ни была погода: вьюга, метель, дождь, или жара, - малолеток должен был стоять у ворот и дожидаться возвращения хозяина.
Хозяину, может быть, вздумается воротиться с дороги, а может быть, вместо церкви, по дороге, завернуть в кабак и пропьянствовать там до ночи, а может быть, придется захватить и несколько ночей: а малолеток, - хоть замерзни, хоть тресни от жары, а у ворот стой, чтобы было кому встретить "хозяина".
Дело немыслимое, невозможное, чтобы "хозяина" никто не встретил, чтобы никто не помог сойти ему с тележки и не принял тотчас лошади! Пьяный хозяин развалится на кровати и орет: "Малолетки, что ноги говорят?!". Те с подобострастием подходят и целуют ноги. "А ты, товарищ, что рука говорит?". Тот с женой подходят и целуют руки.
Все это похоже на сказку; но я пишу, не выдумывая ни полуслова. Впоследствии, когда "товарищи" и малолетки были отобраны от "хозяев", я иной раз бывал свидетелем упреков хозяевам от бывших "товарищей".
Бывало и так: сменяется лошадьми - магарыч; сменяется коровами -магарыч; сменяется петухами - четверть ведра водки магарыча. Больше меняться нечем. "Давай, говорит один, меняться "товарищами"!".
Начнется оценка, чей и почему лучше или хуже, и улаживается придача; условились и идут к управляющему за дозволением "поменяться товарищами". Ни один управляющий не обращал внимания на эту мену, и, обыкновенно, мена утверждалась. Тут пойдет попойка уже на неделю, а пожалуй, и больше. "Товарищей" и малолетков "хозяева" считали, просто, своими крепостными.
Такое понятие укоренилось в них, по всей вероятности, потому, что управляющие, по первой жалобе "хозяина", пороли "товарищей", по выражению питомцев, "сколько влезет".
На самом же деле, по смыслу "положения о питомцах", все питомцы били равны между собой.
Старшие по летам, а потому более опытные в хозяйстве, считались "хозяевами"; младшие по летам и не занимавшиеся хозяйством самостоятельно, - давались им "под их руководство"; дети, от 7 лет, вместо того, чтобы подмосковные воспитатели посылали их на фабрики, посылались, сюда, для приучения к хозяйству, и они впоследствии должны были сделаться тоже "хозяевами".
"Товарищи" беспрекословно, рабски исполняли все требования хозяев для того, чтобы заслужить хорошие о себе отзывы и скорее, поэтому, самим угодить "на хозяйство." Сделавшись "хозяевами", "товарищи" ничуть не делались лучше своих бывших "хозяев", по отношение к "товарищам" и малолеткам, а, пожалуй, даже жесточе их "мудровали" над малолетками.
Бывало, иной колотит и приговаривает: !А, ты плакать! Нет, нас N. бил, да и плакать не велел!".
Нельзя было встретить нигде несчастнее этих несчастных сирот.
Полунагие, голодные и избитые они несли самые непосильные, тяжёлые работы. О нравственности их совсем никто не думал. Управляющие не обращали ни на что внимания, а сельские учителя, непременно тоже из питомцев и все холостые, были распространителями разврата, и разврата самого гнусного. В школы, обыкновенно, ходили до обеда мальчики, после обеда девочки. Но что там делалось в эти времена дня, дай Бог, чтоб предания об этом не перешли в грядущее поколение.
Окончание следует