Настя росла, и Елена каждый день удивлялась, как быстро летит время.
Два года пролетели как один миг. Настя училась хорошо, схватывала всё на лету, учительница только хвалила. Дома помогала по хозяйству, с Николаем возилась в огороде, с Еленой пекла пироги. Жизнь текла спокойно и счастливо, как тихая река.
А потом в этой реке появилась рябь.
Всё случилось в середине марта. Снег уже таял, по дорогам бежали ручьи, пахло весной и сыростью. Елена возилась на кухне, Николай читал какой-то научный журнал в гостиной, Настя делала уроки в своей комнате.
Стук в калитку был тихий, нерешительный. Елена подумала — Марьяна, но Марьяна обычно стучала громко, по-хозяйски. А тут будто боялись.
Она вышла на крыльцо и замерла.
За калиткой стоял Витёк.
Елена узнала его не сразу. Перед ней был не тот Витька, который когда-то гулял, пил и буянил, не тот, которого она помнила молодым, веселым, самоуверенным. Перед ней стоял старый, больной, сломленный человек.
Осунувшийся, с желтоватой кожей, с глубокими морщинами на лице, хотя ему и пятидесяти ещё не было. Одет в какое-то старое пальто не по размеру, на ногах разношенные ботинки, из которых торчали портянки. В руках — тощий узелок. И взгляд... взгляд был не пьяный, не наглый, а затравленный, виноватый.
— Здравствуй, Лена, — сказал он хрипло.
Елена стояла молча, не зная, что сказать. Два года она не вспоминала о нём, не думала, не хотела знать. А теперь он стоял здесь, на пороге её дома, её новой жизни, и смотрел на неё глазами, полными тоски.
— Чего тебе? — спросила она наконец.
— Я... я поговорить пришёл, — Витёк переминался с ноги на ногу, не решаясь войти. — Выпустили меня. По УДО, за примерное поведение. Два года отсидел, а казалось — двадцать. Я... я узнал, что Настя у тебя. Что ты её взяла. Я пришёл... прощения просить.
— У кого? — Елена скрестила руки на груди. — У меня? У Насти?
— У всех, — выдохнул он. — Я понимаю, что виноват. Что не отец был, а... хуже некуда. Что она росла как сирота при живых родителях. Я всё понимаю. Просто... просто хотел увидеть. Узнать, как она.
— Она хорошо живёт, — отрезала Елена. — Учится, растёт, счастлива. И ей не нужно, чтобы ты её видел.
Витёк опустил голову. Плечи его дрогнули.
— Я не пью, — сказал он тихо. — Совсем. В тюрьме завязал, там по-другому нельзя. Вышел — и не пью. Живу в старом доме, там, где мы с Татьяной жили. Дом почти развалился, но я чиню потихоньку. Работу ищу. Я не требую ничего, Лена. Просто... если можно, хоть издалека посмотреть. Я же отец. Какой ни есть, а отец.
— Слишком поздно ты вспомнил, что отец, — в голосе Елены зазвенели слёзы. — Где ты был, когда она грязная и голодная по селу бродила? Где ты был, когда она от тебя по углам пряталась?
Витёк молчал. Слёзы текли по его впалым щекам, но он не вытирал их.
— Всё правильно, — сказал он. — Всё по делу. Я не оправдываюсь. Просто... просто хотел сказать, что знаю. Что каюсь. И что если Настя захочет когда-нибудь... если ты позволишь... я бы хотел просто увидеть её. Издали. Чтобы она не знала.
Из-за спины Елены вышел Николай. Он стоял молча, смотрел на Витька спокойно, без злости, но и без жалости.
— Виктор, — сказал он. — Я Николай, муж Лены. Ты, наверное, слышал.
Витёк кивнул:
— Слышал. Дай Бог вам счастья. Вы хорошую женщину взяли. И дочку... Настьку... я знаю, вы её любите. Это главное.
— Любим, — сказал Николай. — И не отдадим. Никому.
— Я не забирать, — заторопился Витёк. — Что вы, я ж понимаю... я просто... если можно, хоть иногда... ну, передать что-то. Или просто знать, что у неё всё хорошо.
Он достал из кармана мятый кулёк, протянул Елене:
— Это ей. Я на трудовые купил. Немного, но... конфеты. И зайчик маленький. Она в детстве любила зайцев, я помню. У неё был один, старый совсем. Может, вспомнит.
Елена смотрела на этот кулёк и не знала, что делать. Взять — значит, признать его право. Не взять — значит, добить и так уже раздавленного человека.
— Оставь, — сказала она наконец. — Я передам. Но обещать ничего не буду.
Витёк просиял. Буквально — лицо осветилось, будто солнце выглянуло.
— Спасибо, Лена. Спасибо тебе. Я... я зайду ещё? Спросить, как она? Не часто, просто... иногда?
— Заходи, — неожиданно для себя сказала Елена. — Но через калитку не лезь. И Настю не пугай. Я сама решу, когда и как.
Витёк закивал, пятясь к калитке:
— Конечно, конечно. Как скажешь. Спасибо тебе, Лен. Спасибо.
Он ушёл, а Елена долго стояла на крыльце, глядя ему вслед. В руках она сжимала кулёк с конфетами и зайцем.
— Ты правильно сделала, — сказал Николай, обнимая её за плечи. — Не добивать же его. Он и так на последнем издыхании.
— Я не о нём, — ответила Елена. — Я о Насте. Как ей сказать? И надо ли вообще?
— Надо, — сказал Николай. — Она уже большая. Всё поймёт. И простит, если захочет. А не захочет — тоже её право.
Елена вздохнула и пошла в дом. Там, за столом, сидела Настя и старательно выводила буквы в тетради. Увидела мать, улыбнулась:
— Мам, а кто приходил?
— Так, — Елена зачем-то спрятала кулёк за спину. — Никто. Сосед один.
Настя не поверила, но переспрашивать не стала.
А на душе было смутно и тревожно. Прошлое вернулось. И теперь его не спрячешь.
***
Витька Елена больше не видела.
Он не появлялся у калитки, не маячил на улице, не приходил просить. Иногда Елена думала: может, приснилось? Может, не было никакого старика с кульком конфет? Но кулёк лежал в шкафу, напоминая: было. И никуда не делось.
Настя о том визите не спрашивала. Может, поверила, что сосед приходил, может, забыла. Елена корила себя, что сразу про отца не рассказала, но успокаивала себя: и хорошо, и не надо ей знать. Незачем ворошить прошлое.
Но прошлое имеет привычку вылезать наружу, как сорняк из земли.
Всё открылось случайно. В середине апреля Марьяна пришла с молоком и, как обычно, задержалась поболтать.
— Лен, ты слышала? — зашептала она. — Витька-то наш объявился. В старом доме живёт, у околицы. Говорят, не пьёт, чинится потихоньку. И Настька твоя к нему бегает.
Елена замерла с бидоном в руках:
— Наша Настя? С чего ты взяла?
— Да бабы видели. Она из школы идёт, а потом не домой, а к нему. Петляет по огородам, чтобы не видно было. Думает, никто не замечает. А село — оно всё видит.
Елена прислонилась к косяку. Голова закружилась.
— Давно?
— Недели две, говорят. Ты не знала, что ли?
Елена не ответила. Марьяна поняла, что ляпнула лишнего, засобиралась:
— Ладно, я пойду. Ты это... не переживай сильно. Может, оно и к лучшему. Отец как-никак.
Когда она ушла, Елена долго стояла в сенях, потом села на табуретку и заплакала. От обиды, от страха, от чувства, что её предали. Она столько сделала для этой девочки, столько вложила, а Настя — тайком, обманом, по огородам — к нему, к тому, кто её бросил, не кормил, не защищал.
Вечером она никому ничего не сказала. Николаю не сказала, Насте — тем более. Легла рано, уткнулась в стену и делала вид, что спит. Но не спала, думала, терзалась.
А наутро Николай сам завёл разговор.
— Лена, — сказал он осторожно. — Я вчера в ФАПе разговаривал с бабой Шурой. Она сказала, что Настя к Витьку ходит. Ты знаешь?
— Знаю, — глухо ответила Елена. — Марьяна сказала.
— И молчишь?
— А что говорить? — вскинулась она. — Что она меня обманывает? Что бегает к тому, кто её чуть не угробил? Что я для неё — никто, раз она от меня прячется?
— Лена, успокойся, — Николай обнял её за плечи. — Она не прячется, она боится. Боится тебя расстроить. Боится, что ты запретишь. А он — отец. Понимаешь? Какой ни есть, а отец. Ей нужно это понять, пережить, принять. Не запретами надо, а разговором.
— А если он так и пьет? Если её обидит?
— Говорят, не пьёт. И она уже не маленькая, десять лет. Если что — расскажет. Не запрещай, Лена. Хуже будет.
Елена молчала, кусала губы. Потом выдохнула:
— Ладно. Поговори с ней. Я не могу. У меня сердце разорвётся.
***
В тот же вечер Николай зашёл в детскую, где Настя делала уроки. Присел на край кровати, помолчал, потом спросил:
— Насть, ты к отцу ходишь?
Настя вздрогнула, побелела, ручка выпала из рук.
— Папа Коля, я... я не хотела... я не думала, что вы узнаете...
— Не бойся, — сказал он мягко. — Я не ругаться пришел. Расскажи, как он?
Настя смотрела на него с недоверием, потом, видно, поняла, что не накажут, и заговорила:
— Он... он другой стал. Совсем. Не пьёт. Живёт в том доме, где раньше... ну, вы знаете. Там грязно было, а он убирает, чинит. Крышу латает, забор поправил. Он мне фотографии показывал. Старые. Там он молодой, и мама... ну, та, которая родила. И я маленькая там есть, на фотках. Он хранил.
— И что говорит?
— Говорит, что виноват. Что жалеет. И рад, что у меня теперь вы есть. Что я счастливая. Сказки рассказывает. Он много сказок знает. Я слушаю и представляю, что он всегда таким был. Добрым.
Николай вздохнул:
— Насть, он твой отец. Ты можешь его видеть, если хочешь. Мы не запрещаем.
— Правда? — глаза у Насти засветились.
— Правда. Только обещай: если что-то случится, если он запьёт или обидит — ты сразу нам скажешь. Договорились?
— Договорились! — Настя бросилась ему на шею. — Спасибо, папа Коля! Вы самые лучшие!
— И ещё, — добавил он. — Маму не обманывай больше. Ей больно, что ты тайком. Скажи ей сама. Она поймёт.
Настя замялась, но кивнула.
***
На следующий день Настя подошла к Елене, когда та чистила картошку. Подошла, встала рядом, теребила фартук.
— Мам, — сказала она тихо. — Прости меня.
Елена замерла, но рук от картошки не отняла.
— За что?
— Что тайком ходила. Я боялась, что ты запретишь. А он... он всё равно отец. Плохой или хороший, но отец. Я просто хотела узнать, какой он. Он не пьёт, он добрый теперь. Сказки рассказывает. И фотографии показывает.
Елена повернулась, посмотрела на дочь. В глазах у Насти стояли слёзы, но она держалась.
— Ты на меня сердишься? — спросила девочка шёпотом.
— Сержусь, — сказала Елена. — Но не за то, что ходишь. За то, что обманывала. Ты же моя дочь. Мы всё можем решить вместе. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Настя. — Я больше не буду.
— Ходи, если хочешь, — Елена вытерла руки о фартук и притянула Настю к себе. — Только говори мне. И чтобы домой вовремя. И если что — сразу рассказывай.
— Хорошо, мам. Обещаю.
Они обнялись, и Елена чувствовала, как отступает обида. Трудно быть матерью. Особенно когда ребёнок ищет свой путь, свои корни, своё прошлое. Но это её путь. И надо дать ему случиться.
Через неделю Настя пришла из школы и сказала:
— Мам, папа Коль, я сегодня к нему ходила. Он мне книжку подарил. Старую, но хорошую. Сказки Пушкина. Сказал, что это моей бабушки была, его мамы. Хранил всё время.
Она достала потрёпанный томик, показала. Елена взяла в руки, полистала. На титульном листе было написано выцветшими чернилами: "Вите от мамы. Читай и помни".
— Хорошая книжка, — сказала она. — Береги.
— Буду, — кивнула Настя. — И его буду беречь. Он же всё-таки отец.
Елена посмотрела на Николая. Тот улыбнулся и кивнул: всё правильно.
И Елена поняла: семья — это не только те, кто рядом. Это ещё и те, кого мы прощаем. И те, кто нас прощает. Даже если они уходят, даже если возвращаются.
Даже если они такие, как Витёк.
***
Осень в тот год выдалась холодная и дождливая.
Витёк слег в середине октября. Николай узнал от бабы Шуры, которая заходила проведать — Витёк жил недалеко от неё. Сказал, что совсем плох, не встаёт, кашляет кровью. Николай собрал сумку и пошёл.
Вернулся поздно, хмурый.
— Цирроз, — сказал он Елене коротко. — В терминальной стадии. Жить ему — недели, от силы месяц. Печень совсем отказала.
Елена молчала, переваривая. Вроде бы чужой человек, бывший муж, сколько зла от него было. А всё равно — жалко.
— Сказать Насте? — спросила она.
— Надо. Она к нему ходит, видит, что он плох. Лучше правду, чем догадки.
Настя уже знала, что отец болеет. В последние недели она забегала к нему каждый день — после школы, на часок, приносила еду, которую Елена собирала, сидела рядом, читала вслух ту самую книжку сказок, что он ей подарил. Витёк слушал, улыбался сквозь боль, и глаза его светились такой благодарностью, что Елена, заходя иногда, не могла смотреть без слёз.
— Мам, — спросила Настя вечером, — а он поправится?
Елена присела рядом, взяла её за руку:
— Нет, дочка. Не поправится. Он очень болен. Ему осталось недолго.
Настя молчала долго. Потом спросила:
— А можно я буду с ним, пока он ещё…
— Можно, — кивнула Елена. — Нужно. Сколько захочешь.
Последние две недели Настя пропадала у Витька почти всё свободное время. Читала ему, рассказывала про школу, про друзей, про то, как они с мамой и папой Колей живут. Витёк слушал, иногда засыпал под её голос, а она сидела рядом, держала его за руку и не уходила.
Он угасал на глазах. Жёлтый, прозрачный, страшный. Но Настя не боялась. Она сидела, сжимая его иссохшие пальцы, и говорила, говорила, будто хотела наговориться на всю оставшуюся жизнь.
В ночь на двадцатое ноября Николай не ложился. Сидел на кухне, пил чай, ждал. Елена тоже не спала — прислушивалась, боялась.
Телефон зазвонил в третьем часу. Баба Шура, плачущая: "Николай Петрович, Витя... того... не дышит. Приходите".
Николай оделся молча, поцеловал Елену в щёку:
— Я схожу. Ты с Настей побудь. Утром скажем.
Утром Елена сама сказала. Настя выслушала, кивнула, потом уткнулась ей в плечо и заплакала. Плакала тихо, без всхлипов, только плечи вздрагивали.
— Он хороший был, — сказала она сквозь слёзы. — В конце. Он говорил, что жалеет. Что если бы можно было вернуть...
— Знаю, дочка, — гладила её Елена. — Знаю.
Похороны собрали неожиданно много народу.
Казалось бы, кто пойдёт хоронить Витьку Соколова — пьяницу, дебошира, никому не нужного? А пришли. Марьяна пришла, тётя Нюра, баба Шура, даже мужики с соседних улиц, которые когда-то с ним пили. Пришли молча, без лишних слов, просто проводить.
И даже Федор с Марией приехали на похороны. Всё-таки отец, какой-никакой…
Гроб был простой, деревянный. Николай сам сбил, не доверил чужим. Елена собрала поминки — небогато, но по-людски: кутья, блины, кисель.
Настя стояла у гроба белая, как мел. В руках — плюшевый заяц, которого Витёк принёс тогда, весной. Она смотрела на отца и не плакала. Только губы дрожали.
— Царствие небесное, — сказала баба Шура, и все перекрестились.
Николай закрыл гроб. Забили крышку. Настя вздрогнула, но смолчала.
На кладбище было сыро, ветрено. Земля промёрзла, но мужики долбили ломами, помогали. Когда гроб опускали, Настя вдруг шагнула вперёд и бросила на крышку маленький зайца.
— Пусть с ним будет, — сказала она. — Ему там страшно одному.
Елена обняла её за плечи, прижала к себе. И Настя наконец разрыдалась — громко, навзрыд, по-детски, не стесняясь. Плакала по отцу, которого почти не знала, который пришёл в её жизнь слишком поздно и ушёл слишком быстро.
— Тише, тише, — шептала Елена. — Всё хорошо. Он теперь не болеет, не мучается. Он теперь там, где всем хорошо.
— Я знаю, — всхлипывала Настя. — Просто жалко. Так жалко...
Поминки были тихими. Посидели, помянули, разошлись. А вечером, когда все ушли, Настя подошла к Елене, обняла её и сказала:
— Мам, он говорил про тебя.
— Что говорил?
— Что ты самая лучшая. Что ты его простила. Что ты дала ему шанс увидеть меня. Он говорил: "Мама у тебя золотая. Береги её". И ещё... — она запнулась. — Он сказал, что я на тебя похожа. Не лицом, а душой. Что я такая же добрая и сильная. Это хорошо?
— Хорошо, — Елена прижала её к себе крепко-крепко. — Очень хорошо.
Ночью, когда Настя уснула, Елена и Николай сидели на кухне, пили чай и говорили.
— Знаешь, Коль, — сказала Елена. — Я сегодня на него смотрела и думала: а ведь я его когда-то любила. Дура молодая, любила. И детей от него родила. И зла на него было — море. А сейчас... сейчас ничего. Только жалость.
— Это хорошо, — ответил Николай. — Значит, отпустило.
— Наверное. И знаешь, что странно? Я ему благодарна.
— За что?
— За Федьку, за Машку. И за Настю. Если бы не он, не было бы их. И меня бы не было такой, какая я сейчас. И нас бы с тобой не было.
Николай взял её за руку:
— Ты права. Всё, что в жизни случается — и хорошее, и плохое — всё к чему-то ведёт. Витёк своё отмучился. А нам жить дальше.
— Жить, — кивнула Елена. — И Настю растить. И внуков. И тебя любить.
— Договорились, — улыбнулся он.
Они сидели долго, молча, держась за руки. За окном шумел ветер, срывая последние листья с яблони. А в доме было тепло и спокойно. И Елена чувствовала, как уходит тяжесть, которая жила в ней все эти годы. Обида на Витьку, злость, боль — всё таяло, растворялось в этой ночной тишине.
Прощай, Витя. Спи спокойно. И спасибо за всё. Даже за то плохое, что сделало нас сильнее.
Это 9 глава романа "Не чужие люди"
Как купить и прочитать все мои книги смотрите здесь