Вес с утра: 93.8
10:00 — яичница из 2 яиц с сыром и авокадо
12:00 — орехи грецкие
14:00 — куриное бедро с кабачком
18:00 — говядина с салатом из огурца и помидора с растительным маслом.
Бесплатные рецепты с кбжу и точным количеством ингредиентов для этого меню в max.
Утром я смотрю на весы почти спокойно.
Почти.
После вчерашнего 94.2 мне кажется, что я уже стала осторожнее с надеждой. Как будто, слишком ярко радоваться — опасно. Как будто, если обрадуешься раньше времени, жизнь обязательно тут же дёрнет назад.
Но весы показывают 93.8.
И в этот момент я не прыгаю, не смеюсь, не хватаюсь за телефон.
Я просто стою и долго смотрю на цифры.
93.8
Меньше, чем было. Меньше, чем вчера.
Меньше, чем я боялась увидеть.
И первое, что я чувствую, — не восторг, облегчение. Тихое, глубокое облегчение.
Я даже не фотографирую экран.
Не потому что это неважно, а потому, что вдруг понимаю: мне хочется не ловить каждую цифру, а хочется выдерживать себя в любой из них.
Это новое ощущение. Хрупкое ещё, но настоящее.
На кухне всё как обычно: за окном серое утро, шипит поставленный мной чайник.
И именно в этой обычности, я, вдруг, чувствую что-то важное: жизнь не происходит только в великие дни. Не только в дни минусов на весах. Не только в дни цветов, признаний и побед. Она происходит и вот так тоже — в кружке горячего кофе, в привычном утре, которое не требует от тебя быть героиней.
Когда Аня выходит на кухню, она сонно щурится и первым делом спрашивает:
— Ну что сегодня?
Я улыбаюсь.
— 93.8.
Она сразу вскидывает руки вверх, как судья на соревнованиях.
— Дааа!
И потом, уже тише, подходит ко мне и шепчет заговорщически:
— Я знала, что твои триста граммов вчера были просто вредные.
Я смеюсь и это такой хороший, живой смех, без надрыва, без защиты, что сама от него немного удивляюсь.
В школе у Ани сегодня какая-то стенгазета, и перед выходом она снова просит:
— Мам, только не забудь, я возьму наше фото.
Я киваю.
— Не забуду.
Она суетливо натягивает рюкзак, потом вдруг останавливается у двери и поворачивается ко мне:
— Знаешь, мне все равно, сколько у тебя там на весах.
Я сначала даже не сразу понимаю.
А она пожимает плечами, будто говорит о чём-то очевидном:
— Мне просто нравится, когда ты улыбаешься.
И убегает, не дожидаясь моей реакции.
А я так и остаюсь стоять с полотенцем в руках посреди кухни.
Дети иногда говорят такие вещи, после которых весь твой взрослый, сложный, измотанный мир на секунду становится до смешного простым.
Мне просто нравится, когда ты улыбаешься.
Не когда ты похудела.
Не когда ты красивая.
Не когда ты в хорошем ракурсе.
Не когда у тебя плоский живот.
А когда ты улыбаешься.
Весь день эта фраза потом ходит за мной по квартире.
Я убираю, готовлю и всё время думаю о том, как страшно мы иногда ошибаемся в самом главном. Нам кажется, что любовь надо заслужить правильной версией себя, а нас любят вообще не за это.
Внезапно в голове всплывают воспоминания о том лете, когда Ане было шесть, и мы поехали на базу у озера. Там был деревянный пирс, горячие доски под ногами и дурацкая синяя кабина для переодевания, в которой всё время хлопала дверь.
Аня тогда бегала вокруг меня в надувном круге и просила:
— Мам, пойдём купаться, пойдём, ну пойдём!
А я соврала, что плохо себя чувствую.
Хотя дело было не в этом. Я просто не могла вынести мысль, что кто-то увидит меня в купальнике.
Я помню её лицо до сих пор, она не плакала, не уговаривала долго, просто как-то очень быстро потухла и сказала:
— Ну ладно. Тогда я пойду с папой.
И побежала к Илье.
А я осталась сидеть под навесом, делая вид, что мне так лучше.
Тогда мне казалось, что я спасаю себя от стыда.
А на самом деле получается, что я просто пропустила день, который мог стать её воспоминанием обо мне.
О нас. О том, как мы брызгаемся, смеёмся, вытираемся одним полотенцем и потом едим тёплую кукурузу на берегу.
Вместо этого в её памяти, возможно, осталось только одно: мама опять не пошла.
И вот от этой мысли у меня внутри подступает тяжесть. Та, с которой ничего нельзя сделать задним числом.
Я стою у духовки и думаю: сколько таких дней я уже пропустила, потому что не хотела быть увиденной?
После обеда я достаю телефон и вдруг, почти не думая, открываю галерею за прошлые годы.
Листаю.
Аня в садике с короной из картона.
Аня с первым рюкзаком.
Аня на санках.
Аня в осенних листьях.
Аня на даче с клубникой в ладонях.
Аня, Аня, Аня.
И почти нигде нет меня.
Как будто, я была фотографом её детства, но не участницей. Как будто, всё время стояла по ту сторону жизни.
И именно в этот момент я нахожу одно старое видео.
Случайное, дрожащее, снятое Ильёй много лет назад.
На нём я бегу за маленькой Аней по двору. Я тогда ещё об этом не знаю, потому что на видео смотрю не как на себя, а как на чужую женщину. У меня тяжёлые бёдра, полные руки, смешная домашняя футболка. Волосы кое-как собраны. Никакой красоты, которую я бы тогда признала. Но Аня на видео хохочет так, что захлёбывается воздухом.
А потом кричит:
— Мама, ещё!
И я, запыхавшаяся, счастливая, настоящая, снова бегу к ней.
Я смотрю этот кусок раз за разом.
И вдруг понимаю то, от чего у меня на секунду даже холодеют пальцы: я была нужна ей даже в те дни, когда сама себе казалась невозможной!
Не стройной.
Не красивой.
Не «готовой».
А просто мамой. Самой обычной.
Этого было достаточно.
Вечером, когда приходит время прогулки, я выхожу чуть раньше.
Воздух прохладный, уже пахнет влажной землёй. Я невольно оглядываюсь — смотрю, не вышла ли соседка
И правда, через пару минут дверь подъезда открывается, и она выходит.
Сегодня на ней светлая шапка, и от этого лицо кажется мягче.
— Я надеялась, что вы выйдете, — говорит она.
— А я надеялась, что выйдете вы, — отвечаю я.
Она смеётся. И мы идём.
Сначала говорим о чём-то совсем простом: о погоде, о том, что на детской площадке снова сломали качели, о ценах на овощи, о школе.
Потом разговор, как это часто бывает у женщин, вдруг без предупреждения уходит глубже.
— У вас дети? — спрашиваю я.
— Сын, — отвечает она. — Десять лет.
Пауза.
— И дочь была.
Я поворачиваю голову слишком резко.
Она идёт, глядя прямо перед собой.
Голос ровный. Не пустой. Не сломанный. Просто такой, каким говорят о том, что уже стало частью дыхания.
— Была?
— Да. Три года назад.
У меня внутри всё мгновенно сжимается. Я не знаю, что сказать. Ни одно слово не подходит. Ни «соболезную», ни «простите», ни «как же так».
Есть боли, рядом с которыми язык сразу становится грубым и лишним.
Она сама продолжает, будто спасает меня от необходимости искать правильную фразу:
— Онкология. Очень быстро. Мы даже не успели понять, что происходит. Ей было семь.
Мы идём дальше.
Я слышу свои шаги, её шаги, далёкий лай собаки, чей-то смех с балкона.
И всё это кажется невозможным на фоне того, что она только что сказала.
Как мир вообще может продолжаться, когда в нём есть такие вещи?
Она вдруг улыбается — той странной улыбкой, от которой становится ещё тяжелее.
— Знаете, что самое страшное?
Я молчу.
— У меня нет наших с ней совместных фотографий.
У меня в груди, будто, что-то проваливается.
Она говорит всё так же спокойно:
— Я всё время стеснялась себя. На утренниках стояла сбоку. На прогулках говорила мужу: «Сфотографируй детей». Дома старалась уйти, когда все фотографировались. Удаляла снимки, где плохо получалась. Мне всё казалось: потом. Потом похудею, потом приведу себя в порядок, потом будем красиво фотографироваться.
Она делает вдох. Совсем короткий.
— А потом у неё просто не стало «потом».
Я не чувствую ни рук, ни лица. Только сильное, страшное человеческое «не может быть» внутри.
А она продолжает:
— У меня есть её фото. Тысячи. Где она одна. С подружками. В шапке. Без шапки. С котом. С тортом. С ранцем. С куклой. А нас вместе — почти нет. И теперь я бы всё отдала за любой кадр. За любой! Даже самый неудачный! Даже если бы я там была в домашней футболке, опухшая, толстая, с ужасной причёской. Всё отдала бы!
Мы доходим до поворота у детской площадки и останавливаемся, потому что ей нужно перевести дыхание.
И мне тоже.
В этот момент звонит телефон. Илья.
Я смотрю на экран так, будто меня выдернули из какого-то другого измерения.
— Ответьте, — тихо говорит она. — Вдруг важное.
Я нажимаю.
— Привет, — говорю.
— Привет, моя хорошая. Ты гуляешь?
Его голос — живой, тёплый, вдруг звучит так, что у меня сжимается горло.
— Да.
— Как вы там?
Я смотрю на двор. На качели. На окна. На женщину рядом, которая отвела глаза, чтобы дать мне пространство.
- Все хорошо.
— А ты как там ? — спрашиваю.
— Нормально. Послезавтра приеду на выходные. Соскучился ужасно.
— Мы тоже.
— Передай Аньке, что я везу ей сюрприз.
— Передам.
— И тебе твой подарок тоже привезу.
Я смеюсь.
— Ладно. Ждём тебя!
Когда звонок заканчивается, мы с женщиной ещё немного стоим молча. Потом она говорит:
— Фотографируйтесь. Правда. Не откладывайте. Ничего не откладывайте.
И в этих словах нет ни пафоса, ни красивости, только правда, за которую кто-то слишком дорого заплатил.
Мы делаем ещё один круг уже почти без слов. Потом прощаемся у её подъезда.
Я долго смотрю ей вслед и думаю о том, что иногда чужая история за один вечер меняет внутри тебя больше, чем годы уговоров.
Дома Аня встречает меня с порога:
— Мам! Папа звонил?
— Звонил.
— И что сказал?
— Что любит нас. И что скоро приедет.
Она довольно улыбается.
Потом вдруг спрашивает:
— Мам, а можно мы в выходные распечатаем фотографии? Настоящие. Не в телефоне.
Я смотрю на неё и почти не удивляюсь. Как будто сегодняшний день весь с самого утра шёл именно сюда.
— Можно, — говорю. — И даже нужно.
Перед сном я открываю дневник и пишу:
«Сегодня мой вес 93.8. Но важнее не это. Сегодня встретила женщину, у которой почти не осталось фото с дочерью — потому что она, тоже, всё время стеснялась себя в кадре. И оказалось, что у жизни очень жестокая правда: потом может не случиться.
Мы всё думаем, что ещё успеем полюбить себя.
Ещё успеем начать фотографироваться.
Ещё успеем надеть красивое.
Ещё успеем быть рядом — по-настоящему, не сбоку и не за кадром.
Но любовь не всегда предупреждает, сколько ей осталось времени.
Если ты сегодня снова не нравишься себе на фото — оставь его.
Если хочешь обнять ребёнка — обними и попроси сделать снимок.
Если откладываешь жизнь до лучшей версии себя — пожалуйста, не откладывай!
Никто из тех, кто нас любит, не вспоминает наш живот отдельно от нас. Не вспоминает наши руки отдельно от объятий. Не вспоминает подбородок отдельно от лица, которое на него смотрело с нежностью.
Люди запоминают не нашу внешность. Люди запоминают, что им было хорошо рядом с нами.»
Я закрываю дневник и ещё долго сижу в тишине.
Потом открываю галерею. Нахожу вчерашнее фото с Аней. И впервые я не думаю о том, как я на нем получилась. Я думаю только о том, как хорошо, что это всё есть. Как хорошо, что я была....
Продолжение следует .... Подпишись!
Все страницы книги:
Если книга вам нравится — можно угостить меня чашечкой кофе. Это вдохновляет выкладывать новые страницы каждый день.
Вы читаете книгу "365 дней интервального голодания. Я учусь не заедать жизнь", автором которой является автор данного блога Татьяна К. Все персонажи вымышленные. Книга написана после похудения автором на 41 кг. на интервальном голодании. Данная статья является объектом интеллектуальных (авторских) прав в силу ст. 1255 Гражданского кодекса РФ и не может использоваться третьими лицами без указания ссылки на автора и источник заимствования."