Нюрнберг, ноябрь 1945 года. В переводческой кабине — стеклянная клетка на балконе зала — советский переводчик надевает наушники. Ему 28 лет. Немецкий он знает с детства — мать из поволжских немцев. Сегодня начинается процесс. В наушниках — первые слова обвинительного заключения. Он переводит. Чётко, профессионально, ровным голосом. И только вечером в гостинице садится на кровать и долго смотрит в стену.
Нюрнбергский процесс длился 11 месяцев — с ноября 1945 по октябрь 1946 года. Советская делегация включала несколько синхронных переводчиков. Один из них — Дмитрий Алексеевич Нефёдов — оставил воспоминания, которые его семья не решалась публиковать почти 40 лет. Они вышли в 1957 году в журнале «Иностранная литература» в сокращённой версии. Полный текст так и не был напечатан.
Впервые в мире: что такое был Нюрнбергский процесс
Синхронный перевод в Нюрнберге использовался впервые в истории мирового судопроизводства. До этого на международных процессах применялся только последовательный перевод: оратор говорит фразу, переводчик переводит, оратор продолжает. Это в разы замедляло процесс.
В Нюрнберге поставили принципиально другую систему: четыре языка — немецкий, английский, французский, русский — одновременно. Переводчики работали в застеклённых кабинах на балконе зала, сменяя друг друга каждые 30 минут. У каждого судьи, прокурора, подсудимого и адвоката в зале был наушник с выбором языка.
Нефёдов писал: «Это была невероятная, немыслимая по меркам 1945 года технология. Нас готовили к ней несколько недель. Проблема была не в технике — а в том, что переводить нужно было почти без задержки, не успевая думать. Слова шли прямо через тебя, без фильтра».
Технология зла
«Самое трудное — не слова. Слова я переводил автоматически, уже через месяц. Самое трудное — интонации. Я слышал, как они говорят. Как они произносят названия концентрационных лагерей. Как спрашивают адвоката о технической детали с таким тоном, словно речь идёт о поставке угля, а не об уничтожении людей».
Нефёдов описывал специфический профессиональный навык, который вырабатывается у синхронных переводчиков: полное отключение. Переводчик не должен думать о смысле — только о словах, только о точности передачи. Иначе он не успеет.
«Я научился не думать. Это спасало меня во время работы. Зато потом, вечером, всё возвращалось. Я не мог контролировать это. Я лежал в постели в гостинице и в голове продолжал крутиться голос Геринга — тот же голос, который я переводил восемь часов. И я слышал его своим голосом, потому что переводил вслух».
Геринг в перерывах
Рейхсмаршал Герман Геринг сидел на скамье подсудимых в первом ряду. Он был самым активным — задавал вопросы, спорил с прокурорами, передавал записки адвокату. Наблюдатели отмечали, что он явно наслаждался вниманием.
В перерывах Геринг разговаривал с охранниками — по-английски, с акцентом, но бойко. Иногда смеялся.
«Однажды я видел, как он рассказывает охраннику анекдот. Охранник улыбнулся. Геринг засмеялся. Настоящий смех — не нервный, не истерический. Обычный смех человека, которому понравилась шутка. Я подумал: что это? Человек, который подписывал приказы об уничтожении, рассказывает анекдоты и смеётся. Как такое вообще возможно».
Нефёдов записал эту сцену. И добавил: «Именно после этого я понял, что самое страшное в нацизме — не звери. Звери — понятно, звери пугают. Страшнее всего обычные люди, которые смеются над анекдотами».
Что он переводил
За 11 месяцев Нефёдов перевёл допросы, показания, документальные свидетельства. В том числе — материалы об Освенциме, Треблинке, Собиборе. Показания выживших. Отчёты комендантов лагерей, написанные ровным административным языком.
Особо он выделял один документ — отчёт коменданта Освенцима Рудольфа Хёсса. Хёсс давал показания в апреле 1946 года и описывал работу лагеря с точки зрения менеджмента: сколько людей в сутки, пропускная способность, расход материалов, технические сложности.
«Я переводил это вслух, своим голосом, и слышал свой голос в наушниках у людей в зале. Мой голос произносил цифры. Мой голос описывал это. Несколько дней после этого я не мог есть нормально — не потому что был болен, а просто не мог. Еда не шла».
Он добавляет в рукописи: «Я понимал, что это важно. Что всё, что я перевожу, должно быть услышано точно — для того, чтобы приговор был справедливым. Это держало меня. Но не избавляло от ночей».
11 месяцев
Нефёдов проработал на процессе весь его срок — с 20 ноября 1945 по 1 октября 1946 года. 11 месяцев. По подсчётам самого Нефёдова, за это время он провёл в кабине около 1 200 часов в наушниках.
«1 200 часов голосов. Голоса подсудимых. Голоса свидетелей. Голоса выживших — они давали показания тоже, и это было иначе. Свидетели плакали. Один раз свидетель упал в обморок прямо во время дачи показаний. Я переводил это тоже. Надо было переводить всё».
В какой-то момент он попросил о замене — хотел взять паузу на неделю. Руководство советской делегации отказало: опытных переводчиков катастрофически не хватало. Он остался до конца.
После процесса
Нюрнбергский процесс завершился 1 октября 1946 года. Нефёдов вернулся в Москву. Продолжил работать переводчиком — в МИДе, на различных конференциях. По внешнему виду — обычный советский чиновник в хорошем костюме. Никто не знал, что у него в ящике стола лежит рукопись в 400 страниц.
«Я писал это не для публикации. Писал, чтобы не носить в голове. Каждая страница — это что-то, что я вынул из памяти и положил на бумагу. Мне казалось, что станет легче. Не стало».
Его дочь вспоминала: «Папа никогда не говорил о Нюрнберге. Совсем. Один раз я нашла рукопись и спросила. Он взял её у меня из рук, закрыл и сказал: "Это не для тебя". Больше я не спрашивала».
Коллеги по МИДу знали, что он был в Нюрнберге — это было в личном деле. Никто не расспрашивал подробно. В СССР не принято было говорить о личном опыте войны публично, если не было специального разрешения.
Последний абзац рукописи
В журнальной версии 1984 года текст обрывался на воспоминании о последнем дне процесса. Но дочь Нефёдова сохранила полную рукопись. В ней есть финальный абзац, который редактор в 1984-м вычеркнул — возможно, посчитал слишком личным, возможно, по иным причинам:
«Геринг принял цианид 15 октября 1946 года — за несколько часов до казни. Когда мне сообщили об этом, я не почувствовал ничего. Совсем. Я попытался почувствовать — облегчение, злость, что угодно. Ничего. Я понял тогда, что 11 месяцев его голос в моих наушниках сделал меня немного нечувствительным к его существованию. Это, наверное, и есть настоящая цена перевода — ты пропускаешь через себя чужие слова так долго, что они перестают задевать. Хорошо это или плохо — я до сих пор не знаю».
Дмитрий Алексеевич Нефёдов умер в 1971 году от онкологического заболевания. Ему было 54 года.
Рукопись в 400 страниц хранится у его внука в Москве. Полностью не издана до сих пор.
Понравилась история?У прошлого еще много тайн, скрытых за стертыми строчками архивов. Если вы хотите знать, что на самом деле происходило за кулисами великих империй, и любите докапываться до сути — подписывайтесь на канал. Каждую неделю мы открываем новые белые пятна истории, о которых не расскажут в школе. Присоединяйтесь к расследованию!